Владимир Николаевич согласно кивал, оглушённый красотой женщины. За всю свою жизнь он лишь раз терял голову и только из-за покойной жены.
– Я ведь сюда умирать приехала, – продолжала Ольга. – Ой, да не смотрите на меня волком! Я уже немолода, вся жизнь промчалась в гастролях, разные города, страны. Я балерина, в своё время очень даже известная. Но к старости хочется тишины, покоя и чтобы утром проснуться, а в окне солнце и куст сирени. В этом городе у меня жила подруга. Думаете, у балетных не может быть дружбы? Ошибаетесь. Мы учились вместе в училище, общались время от времени, но пересекались редко. Может, оттого и дружили. Думали о том, как станем вместе доживать свои жизни. Вот только она заболела и переехала на юг к родственнице. Так что я совсем одна осталась.
Они дошли до дома Залесского.
«Надо бы на чай её пригласить», – подумал старик, но так и не смог подобрать слов.
– Ой, смотрите! Магазин! – воскликнула Ольга. Будто магазинов прежде не видела. – Пойдём купим тебе шляпу!
Внезапный переход на «ты» слегка смутил и одновременно обрадовал. Владимир Николаевич покорно последовал за новой знакомой.
В магазине он почувствовал себя неловко. Ольга порхала между полок, хватала самые разные головные уборы и нахлобучивала их ему на голову.
– Только посмотри, как прекрасно мы смотримся? – она, смеясь, подвела его к большому зеркалу.
Владимир Николаевич взглянул на отражение и увидел невысокого старика рядом со стройной женщиной в нелепых шапках с помпонами. Охранник косился на них недобрым взглядом. Ещё немного и пальцем у виска покрутит.
К счастью, насмеявшись вволю и надурачившись, Ольга выбрала классическую соломенную шляпу и сама же за неё заплатила.
– Нет-нет, – пресекла она возражения Владимира Николаевича. – Это мой подарок. В следующий раз купишь мне что-нибудь в ответ.
В следующий раз. На душе у него вдруг стало тепло и радостно. Значит, их встреча не последняя.
Глава 6
В соседнем с институтом дворе играли в футбол подростки. Один из парней готовился бить штрафной. В импровизированных воротах, раскинув в стороны длинные руки, стояла девчонка. Парень суетливо перебирал ногами, не решаясь ударить.
– Как бить-то? – он обернулся на стоящих поодаль товарищей. – Девчонка же. Зашибу.
Приятели дружно захохотали.
– Не ссы, Дубровкин! – выкрикнул один из них.
Дубровкин шумно выдохнул, примерился к мячу… шедший мимо Виктор отвернулся.
– Гооол! – раздалось за его спиной.
Виктор вздрогнул. Снова вспомнилась Лиза, та давняя, восемнадцатилетняя Лиза ловко жонглировавшая мячом. Володька Лукашин всегда носил с собой мяч. Он мечтал стать профессиональным футболистом, вырвавшись из любительской команды маленького городка. Ему следовало поступить в спортивный институт, но он учился на инязе и мечтал, мечтал. Кажется, он так ничего и не добился. Виктор ничего не знал о его дальнейшей жизни. Он никогда не интересовался судьбой бывших однокурсников.
В тот день Лиза выпросила у Володьки мяч, подкинула его вверх, поймала, перекинула с руки на руку, снова подкинула.
– Ребят, а давайте в футбол! – закричала она.
– Детский сад! – пробормотал под нос Витя, сидевший на бревне с учебником немецкой грамматики в руках. Остальные предложению обрадовались, разделились на команды, с помощью крупных камней определили границы ворот.
– Одного человека не хватает, – заметил Володька. – Как играть-то?
– Да вот же Витя! Витя, давай с нами! – Лиза забрала у него книгу, схватила за руку, потянула.
– Экзамен скоро, – заупрямился Витя. – Да и не умею я.
– Не умеешь – вставай на ворота!
Он подчинился, встал, куда ему указали, расставил пошире ноги, распахнул руки. Лиза подбежала к воротам уже через пару минут.
– Промеж ног бей! – закричал Лёшка Коршунов.
Виктор сгруппировался, приготовившись к прыжку. Лиза ударила, и мяч угодил прямо в голову неопытного вратаря. Виктор упал как подкошенный. Ему не было больно, но вставать отчего-то не хотелось. Его трясли, поднимали, приводили в чувство, а он думал: «Какого чёрта согласился! Только опозорился!»
– Всё в порядке? – спросила Лиза, а потом вдруг притянула к себе, сжала в объятиях.
– Дурачок, я же так испугалась!
Как умело она выставляла его виноватым. И тогда, и позже.
Это всё ерунда, игра мозга. Выхватывает знаки, строит логическую цепочку, а на самом деле ничего нет. Просто письма не приходят. Да плевать ему на письма! Лучше бы их и вовсе не было.
Домой не тянуло. Дома жена, а Виктору меньше всего хотелось срывать зло на Юле. В голову пришла мысль о сестре. Катерина работала неподалёку в новом бизнес-центре. Высокое сверкающее чистыми стёклами здание раздражало Виктора не меньше, чем улыбающийся Гёте. Построить в городе такое здание было сродни тому, как вставить белоснежный зуб в полный гнилых зубов рот старика, нелепо и вызывающе.
Катерина стояла у входа вместе с той самой утренней девушкой в очках, что так тревожила Виктора. Он хотел было повернуть назад, но сестра заметила его и помахала рукой.
– Привет, дед! – сказала она. – Отошёл наконец?
– Отходят в мир иной, – проворчал Виктор, косясь на девушку. – А я, как видишь, жив ещё.
– Ну, прекращай кукситься!
– Что за выражения при посторонних!
Его раздражала непосредственность, с которой общалась сестра.
– Это не посторонняя, а Яна. – улыбнулась Катерина. – Мы вместе работаем. А это мой брат, Виктор. Или просто дед.
– Приятно познакомиться, – девушка протянула руку.
Виктор уже потянулся к её ладони как вдруг заметил в другой руке белую трость. Он сразу сложил два и два и отшатнулся.
– Ты нарочно? – прошипел он сестре.
– Нарочно что?
– Привела её сюда. Ты же знаешь, как я отношусь…
– Конечно, – усмехнулась Катерина. – Более того, мы тебя здесь каждый вечер караулим. Ты, правда, уже три месяца со мной не разговариваешь и видеть меня не хочешь, но я всё равно жду, чтобы уколоть посильнее и ещё на полгода разругаться. Ерунду не мели! А ты не обращай внимания, – обратилась она к девушке. – Он всегда такой вредный. Потому и дед. С самого детства повелось. Он ещё с тех пор ворчит как старик, злится непонятно на что.
– Я лучше пойду, – произнесла Яна. – До свидания!
Виктор молча развернулся и зашагал в противоположную сторону.
– Стой! – закричала Катерина. – Стой, несносный дед!
Виктор остановился, взглянул на два пакета в руках сестры.
– Ещё не оставила совковую привычку бегать в обед на рынок? – ехидно произнёс он. – Дефицита продуктов нет, милочка. Сейчас дефицит только в деньгах.
Катерина вздохнула:
– Это яблоки. Коновалова привезла с дачи. И кабачки с баклажанами.
– Боишься, как бы твой разлюбезный муженёк от голода не скопытился? Мало калорий в водке? Не докладывают отечественные производители?
Катерина всегда была спокойным человеком, нерушимым как скала. Ни вечные издёвки брата, ни несчастливый брак не подкосили её психического здоровья. Может поэтому Виктор бросался к ней в минуты отчаяния, стремясь поговорить, поплакаться в жилетку. Да, он действительно приходил к ней выговориться, но в итоге всегда замыкался, прячась за стеной сарказма, жестоких шуток и откровенного хамства. Сестра, впрочем, знала, что всё это наносное и по большому счёту безобидное.
– Что у тебя опять стряслось? – спросила она.
– Почему обязательно должно что-то стрястись? – парировал Виктор. – Стряслось в Китае. Землетрясение. А у меня всё как всегда.
– Три месяца, как ты разобиделся из-за своих писем, дулся и не брал трубку, а сейчас вдруг явился, чтобы поинтересоваться про Пашу?
– Меня твой муж-алкаш не интересует, а про письма молчи! Ещё хоть раз заикнёшься, до конца жизни разговаривать не буду.
– Твоей или моей?
– Что?
– Твоей или моей жизни?
Виктор выругался себе под нос и прибавил шагу.
– Эй, дед! – закричала Катерина. – Помочь не хочешь? Тяжело!
– Мне твои кабачки-яблоки без надобности. Тебе надо, ты и тащи!
«Она тоже, – подумал Виктор. – Пытается выставить меня виноватым. Ничего нового».
Глава 7
Снова снилась мама. И Коля, мудрый и смешливый Коля, так нелепо погибший в семнадцать лет.
– Как ты мог утонуть? – спросил его Владимир Николаевич. – Ты же прекрасно плавал.
– Так получилось, – пожал плечами брат, усмехнулся. – Если бы я не утонул тогда, разве ты бы уехал?
– Уехал.
– Нет. Ты не хотел. Просто тебе тошно было смотреть на речку, берег, на страдающую мамку. Ты же у нас натура чувствительная. Уехал, и жизнь твоя сложилась. Так что к лучшему всё.
Владимир Николаевич хотел ещё что-то сказать, но Коля неожиданно стал уменьшаться, и уменьшался он до тех пор пока совсем не пропал. Старик открыл глаза. Часы показывали шесть вечера. От неудобной позы затекло тело. Он с трудом выбрался из кресла, в котором умудрился задремать. На экране телевизора шли титры «Эффекта бабочки». Ясно. Фильмом навеяло. Но как реалистично и как правдиво!
Его вдруг охватило чувство вины. Если бы тогда, много лет назад, он бы поступил по-другому, кто знает, как сложилась бы жизнь его дочери.
Хлопнула входная дверь.
– Папа, ты дома?
Яна. Не теряя ни секунды, словно боясь отступить назад, Владимир Николаевич вышел в коридор.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал он. – Это я во всём виноват.
– В чём? – не поняла Яна.
Владимир Николаевич замолчал, посмотрел на дочь, выдохнул и понял, что не сможет открыть ей правды. Пока не сможет.
– Не нужно было отпускать тебя одну в деревню, – выпалил он на одном дыхании. – Ты бы не поехала к родственникам, не оказалась бы на той остановке, тебя бы не сбила машина, ты бы… – тут он запнулся.
– Почему ты об этом вспомнил? Столько лет прошло.
– Да, так. Мама часто снится, – он решил отделаться полуправдой. – Моя мама. Брат тоже. Мама всегда говорила, что покойники к несчастью снятся.
– Не думаю, – дочь отнеслась к его словам со всей серьёзностью. – Просто тебя что-то беспокоит. Может, стоит съездить на родину, могилы навестить.
– Может быть, может быть… – Владимир Николаевич много лет не был в родном посёлке, а жизнь-то идёт.
– Да что это мы в коридоре стоим! – спохватился он. Ты же голодная, а я тебе ерундой голову забиваю! Пойдём-пойдём! Я чай новый купил! Необычный!
После ужина они пили чай, и Яна конечно же не угадала его вкус. По радио передавали «Дон Кихота», но Владимир Николаевич не слушал. Он всё думал о бабочке, которая одним взмахом крыла меняет историю.
Двадцать пять лет назад он и не думал, что и у него когда-нибудь будут дети. Поздно. Если по молодости ничего не вышло, то и позднее ничего не получится. Но кто сказал, что причина в нём? Причины не было, и от этой неопределённости становилось ещё страшней. Сначала он даже предлагал жене развестись. Кто знает, быть может, они просто несовместимы, а с другими партнёрами у каждого из них появится шанс.
– Псевдонаучная чушь! – говорила Аня. – Неужели ты меня ни капельки не любишь?
– Люблю, – отвечал он. – Поэтому и хочу, чтобы ты была счастлива. – А я, – добавлял он уже про себя, – и один проживу.
Они жили тогда в Заводском районе, за «линией», железной дорогой, делившей город на две неравные части. В их районе только заводы и были, выстроившиеся в ряд вдоль железнодорожного полотна: керамический, сажевый, кирпичный, текстильная фабрика. Дальше полудикий парк, заросший и неопрятный, а за ним здание общества слепых, школа поводырей, дом культуры и Елисаветинская гимназия для слепых и слабовидящих детей. За заводами пятиэтажки. В некоторых общежития для одиноких, в других служебное жильё для семейных.
Владимир с Аней к семейным относились с натяжкой.
– Целая квартира! – ворчал Травкин, тогда ещё совсем юный. – Детей нет, а квартиру отхапали! Хватило бы комнаты на двоих!
Он и сам хотел бы жить отдельно, но у него как у холостого шансов на квартиру не было вовсе. Это Травкин разнёс по району весть, что Аня беременна. В то время он ухаживал за медсестрой из гинекологии Светочкой, караулил её на крыльце после работы, заходил внутрь, слонялся по коридорам, заглядывал в кабинеты, смущая женщин.
– Это же совсем невозможно! – ругала его Светочка. – Меня из-за тебя уволят. Ну, зачем ты ходишь? Ещё раз придёшь, и я с тобой расстанусь!
Расстались они через два месяца и совсем по другой причине, но Травкин совету внял и в женскую консультацию не заглядывал, но до того сумел углядеть у кабинета УЗИ Аню Залесскую, сложить два и два и возмущённо поделиться с каждым:
– Залесская-то сдурела на старости лет! Рожать решила!
Травкину верили. Одни удивлённо качали головой, другие радовались, что сумела-таки Аня опередить тикающие часики, заскочила в последний вагон. И никто не знал, что Травкин всё перепутал, что не было никакой беременности, а была Вероника Тихвина, которую и ждала в коридоре Аня.
Вероника. Тоненькая и хрупкая словно тростиночка. Её муж погиб пару месяцев назад. Тогда она ещё не знала, что ждёт ребёнка, четвёртого в их семье.
– Я их не подниму, – жаловалась она Ане. – Не смогу.
Аня отговаривала её от аборта. Владимир Николаевич жену не понимал. Она и сама ругала себя за вмешательство в чужую жизнь.
– Неправильно это, – говорила она. – Умом понимаю, а принять не могу. Я как подумаю, что ребёнка убивают…
– Не ребёнка, – поправлял её муж. – Набор клеток, говорят, – добавлял он неуверенно.
– Да, прости. Личное это…
Вероника уехала к родителям в Коломну, связь с ней прервалась, и Залесские так никогда и не узнали, родился ли её четвёртый ребёнок. Вот только эта ситуация сильно повлияла на Аню.
– Знаешь, – говорила она, – а ведь мы могли бы усыновить её ребёнка, когда он родится. У меня есть знакомые в опеке. Вероника бы отказалась, а мы бы взяли.
Она даже порывалась поехать в Коломну, выяснить судьбу женщины, но так никуда и не поехала. Месяц спустя Аня с Владимиром взяли из детского дома пятимесячную малышку Яну. А через полгода Аня умерла от осложнений, вызванных гриппом.
Для Владимира Николаевича так и осталось секретом то, как им удалось сохранить в тайне удочерение. Ведь даже скрывать не пытались. В то время завод, переживший лихие девяностые, нулевые уже не выдержал и обанкротился. Хорошо ещё, что успели перевести служебные квартиры в личную собственность, иначе остались бы без кола и без двора.
В поисках лучшей жизни супруги переехали в Москву, сняли небольшую квартирку, устроились на работу: Аня в школу, Владимир охранником в торговый центр. Не весть что, но Аня утверждала, что стоит только начать и даже в их возрасте возможно добиться многого. Неплохо помогала и сдача квартиры в родном городе.
После смерти жены Владимир Николаевич Москву бросил. Он и прежде считал, что поменял шило на мыло, но жене не перечил: хочется ей да и ладно. После уже не стало смысла куда-то рваться, жить на птичьих правах в чужой квартире, толкаться в шумном метро.
Заводские дома признали аварийными, жильцам выделили квартиры в новых домах. Травкин, получивший взамен своей комнаты комнату в квартире на три семьи, встретил Владимира Николаевича с плохо скрываемой завистью.
– Двушка у вас, конечно! Подсуетились! Вовремя ребёнка заделали! – возмущался он.
В тот день Владимир Николаевич впервые ударил человека. Травкин заверещал, призывая на помощь свидетелей, но стоявшие рядом люди сделали вид, что ничего не видели. Кто-то даже решил, что так ему и надо.
Несколько лет спустя они снова встретились на одном заводе, в одном цеху, и Травкин продолжил негодовать. Он завидовал всему: пенсии, квартире, годовой премии и зарплате. Новому велосипеду Залесского и то завидовал. Ему всё казалось несправедливым и неправильным. Владимир Николаевич уже и внимания на него перестал обращать: жужжит себе над ухом как надоедливая муха да и пусть жужжит. Вреда от него никакого, впрочем как и пользы.
Сегодня за чаем Владимир Николаевич думал о том, что сделанное им может оказаться ошибкой. Нет, он нисколько не жалел о том, что у него есть дочь. Просто мучил один вопрос: что если бы её удочерил кто-то другой? Умнее, моложе, богаче. Маленьких детей охотно берут в семью. Возможно даже иностранцы приглядели бы себе девочку. В любом случае Яна не оказалась бы на той остановке в то время, и прожила бы более счастливую жизнь, чем та, которая есть у неё сейчас.
Нужно было решиться рассказать правду, но больше всего на свете Владимир Николаевич боялся, что дочь его возненавидит.
– Это из-за тебя, – скажет она. – Я стала общаться с теми людьми. Мне сказали, что они мои родственники. Я и поверила. И они поверили. Поверили так сильно, что возложили на меня вину за смерть Ани, считая, что беременность ослабила её организм. А я ездила к ним, пыталась наладить отношения, потому что думала, что мы родные, а на самом деле…
Он так глубоко погрузился в размышления, что не сразу услышал обращённые к нему слова дочери.
– Что? – переспросил он.
– Я спрашиваю, что в чае? Какие фрукты?
– Чай? – он задумался. – Я не помню… правда… может быть, на этикетке…
Он хотел было встать, но дочь его успокоила:
– Ничего страшного. Это неважно.
«Это неважно, – повторил он про себя. – Совсем неважно».
Глава 8
В подъезде отвратительно пахло варёным луком. Виктор не переносил лук ни в каком виде. Макарычев постоянно ест лук. Каждый божий день. Ходит потом, дышит на окружающих, и ему никто ничего не говорит. Потому что Макарычев завкафедрой, но скорее всего из-за того, что ему уже девяносто три. Короткин почти в два раза младше и ему постоянно делают замечания.
– Что за гадость вы курите? – твердит ректор, каждый раз сталкиваясь с ним в коридоре. – От вас за версту несёт табачищем.
– Я не настолько богат, чтобы курить дорогие сигареты, – отвечает Виктор. – Зарплата не позволяет.
– Нормальная у вас зарплата, – заявляет ректор и быстро уходит. Разговоры о доходах подчинённых вызывают у него почти физическую боль. Стоит только поддержать тему, и кто-нибудь непременно вспомнит, сколько этажей в его коттедже и какая машина каждое утро подвозит ректора к воротам института. Незачем тревожить себя и других мыслями о социальном неравенстве.
Лиза тоже любила лук. Ела его как яблоки. Откусывала кусок прямо от луковицы. А в глазах ни слезинки. Находиться рядом было неприятно.
– Это неуважение! – возмущался Виктор. – Бабские причуды!
– Но я же не виновата, что мне хочется, – возражала она.
А кто виноват? Опять он?
Виктор задержал дыхание, приготовившись быстро взбежать на третий этаж, но у почтовых ящиков всё же затормозил, бросил взгляд на свой. Сердце на секунду замерло, а после застучало быстрее. Из щели под дверцей торчал белый уголок конверта.
Он ведь не ждал этого письма? Не ждал. Зачем тогда сказал Юле, чтобы она не прикасалась к этим письмам? Нужно было попросить уничтожать их, не читая. Просто брать и уничтожать. Без его ведома. Она бы жгла их потихоньку, а он и не знал, что они всё ещё приходят.
Виктор потянулся к дверце ящика. Может, оставить его открытым? Тогда письма станут пропадать. Вылетят наружу, а потом их сметёт в мусор уборщица. Нет, эта не сметёт. Положит на место или, что ещё хуже, позвонит в дверь и вернёт прямо в руки.
Виктор достал письмо и не глядя смял в кулаке, решив кинуть его в плетёную корзинку в углу, в которую жильцы выбрасывали назойливые рекламные проспекты и прочую мелочь. Но в последний момент рука дрогнула и отправила бумажный комок в карман куртки.
«Уничтожить», – подумал он. Чтобы никто не узнал, не увидел, не понял, не прочитал, не дай бог. Войти в квартиру, изорвать на мелкие кусочки и в мусорное ведро. Да, так он и сделает!
В прихожей он наткнулся на Юлю. Жена в невообразимой позе закрутилась на полу.
– Йога! – весело пояснила она. – Захотелось попробовать. И знаешь, что-то не очень. Наша старая добрая физкультура куда лучше. Помоги подняться!
– Опять что-то выдумываешь, – проворчал Виктор, помогая жене принять вертикальное положение.
– А ты опять ворчишь!
– Молчу-молчу! – Короткин чмокнул Юлю в раскрасневшуюся щёку.
– Ты в её сторону даже дышать боишься, – заметила Катерина, когда ехала с ним в автобусе. – Слова лишнего не скажешь, а на меня всё вываливаешь. Ты ведь пришёл сегодня, чтобы разрядку получить, попсиховать. Что ж, начинай! Я всё вытерплю! Так?
– Может, мне ему в морду дать? – вместо ответа произнёс Виктор. – Мужу твоему.
– Думаешь, полегчает?
– Тебе точно. Ты же обещала, говорила: вот, девочки вырастут, выйдут замуж и уйду от него. Чего не ушла? Нравится? Не можешь без штанов? Даже если они проспиртованы напрочь?
Виктор отвернулся. Его душила ярость.
– Ты бесишься, потому что сам такой, – спокойно произнесла Катерина. – Не хочешь ничего менять, плывёшь по течению. Да даже не плывёшь, а чахнешь в болоте. Девчонки мои выросли, ты прав. Но и Паша сейчас поспокойней стал. Возраст, наверное. Почти не пьёт. А если и пьёт, то не буянит. Ложится спать, вот и всё. Ты говоришь, уходить. А куда я пойду? К тебе? Да ты же первый взбесишься. Или я. Я тебя готова терпеть порционно, а каждый день не любая психика выдержит. Как тебя только жена выносит?
– А я на неё не дышу! Вот и выносит! – закончил разговор Виктор.
В самом деле, что же их связывает? Юля считает, что судьба. Впервые он столкнулся с ней в деканате, куда пришёл разбираться с расписанием. На расписание Виктору было плевать, но в тот день Михаил Фёдорович озаботился вдруг выяснением семейного положения сотрудников. Завкафедрой буквально клещами вцепился в него, непременно желая узнать, есть ли у того жена и дети. Ответ «нет» старика не удовлетворил, и он с прежней настойчивостью принялся выспрашивать причину. Виктор ни в коем случае не должен стесняться, утверждал он, и если у него есть проблемы по мужской части, то он смело может признаться, ведь Михаил Фёдорович и сам когда-то… на этой фразе Виктор, стоявший у расписания, внезапно осознал, что распределение часов ему очень и очень не нравится и он должен немедленно пойти и разобраться, стукнуть кулаком в деканате иначе ещё немного и он стукнет этим самым кулаком завкафедрой, а старик не железный, развалится.
На месте секретаря сидела молоденькая девчонка: собранные в высокий хвост длинные волосы, тонкие губы и большие, просто огромные тёмно-зелёные глаза. Декан отсутствовал, и девочка, на вид ей было не больше восемнадцати, решила самостоятельно помочь этому высокому неулыбчивому мужчине. Она принялась рыться в лежавших на столе папках, рассыпала по полу бумаги, наклонилась, чтобы собрать их с пола. Поднимаясь, стукнулась головой о столешницу. В конце-концов звонко хлопнула себя по лбу и, ткнув пальцем в монитор, радостно провозгласила:
– Компьютер!
Она бросилась искать бумагу для принтера, но Виктор её остановил. Во-первых, он не понял смысла её действий. Что она хотела распечатать и зачем? Во-вторых, его злость внезапно испарилась.
– Я второй день здесь работаю, – смущённо улыбнулась девчонка и протянула тонкую руку. – Юля.
В деканат с того момента Виктор стал захаживать ежедневно. Вечно какая-то дрянь случалась с расписанием. Михаил Фёдорович кряхтел удивлённо:
– Через голову лезешь, Витя. Мы с тобой вдвоём всё решим. Где надо убавим, где не надо уберём. Зачем тебе деканат?
После, узнав причину, тихонько посмеивался про себя. А однажды перехватил Юлю у входа в корпус и расписал ей все достоинства Виктора, не умолчав впрочем и о недостатках.
Они поженились стремительно, после четырёх месяцев знакомства. Юля считала их встречу судьбой, а от судьбы зачем бегать. А он и сам не мог объяснить, зачем женится. Любовь, как нечто иррациональное по его мнению, объяснений не требовала. Он и сам удивлялся возникшему чувству, но ничего не мог с собой поделать. Будущий тесть и вовсе пребывал в восторге. Он воспитывал дочь без матери и отдавать свою кровиночку абы кому не собирался. Виктор устроил его по всем пунктам: опытный, умный, без пяти минут профессор (кто ж знал, что эти пять минут растянутся на долгие годы), а то что мрачен и ворчлив по мелочам… ну, что ж, и на солнце бывают пятна.
Оглушившее Виктора иррациональное чувство не лишило его прагматичности, и он аккурат во время предложения руки и сердца усадил будущую жену за стол, решив «на берегу» разъяснить ей некоторые подробности будущей семейной жизни. Речь шла об одной, но очень важной для него вещи.
– У нас никогда не будет детей, – объявил Виктор.
– Не можешь! – ужаснулась Юля.
– Могу, но не хочу. Не хочу, не выношу, не перевариваю. Послушай! Мы поженимся в одном случае, если ты согласна никогда не иметь детей.
– Хорошо, – слишком быстро согласилась она.
Виктор ей не поверил. И правильно сделал. Как большинство женщин Юля искренне верила в то, что сможет изменить любимого мужчину. Это ведь ему только кажется, что он не любит детей, а своего полюбит, потому что он будет от любимой женщины, потому что будет семья.
Через год после свадьбы Юля заболела. Пришлось делать операцию, после которой рождение ребёнка стало не просто нежелательным, невозможным. Для Юли случившиеся стало ударом. Она заперлась в туалете и плакала. Виктор нервно мерил шагами коридор, думая совсем не о том, о чём следовало.
«Почему туалет? – проносилось в его голове. – Почему их всегда тянет в туалет?»
– Глупо! – закричал, с трудом сдерживая гнев. – Чего ты ревёшь? Мы же и так договорились! И вообще, может быть, мне тоже туда надо!
– Поплакать? – всхлипнула за дверью жена.
– Нет! По другой причине!
Юля замолчала. Он дёрнулся к двери и уже схватился за ручку, когда услышал смех. Юля смеялась. С ума сошла?
Дверь приоткрылась.
– Знаешь, – сказала Юля. – А ведь ты прав. Мы же не хотели. Значит, это судьба. Точно, судьба. Я должна была встретить именно тебя, чтобы мы совпали как кусочки головоломки, потому что другому, другому… – она всхлипнула, – никому другому я буду не нужна… такая.
С тех пор Виктора временами мучила мысль о том, что жена живёт с ним вынужденно, что боязнь одиночества в ней сильнее, чем совместное проживание с немолодым мужем. Каждый день он ждал подвоха, предсмертной записки, звонков с просьбой понять и простить. Он совсем уже измучился, когда Юля объявила, что хочет изменить свою жизнь. Она устроилась на работу в детский сад, поступила на заочный факультет пединститута и с тех пор уже не останавливалась, находя для себя всё новые занятия. Виктор стоял на месте, вязнув в привычном болоте, а она бежала. Оставалось надеяться, что не от него.
Глава 9
Слава ворчал.
– Нечего туда тащиться, – отговаривал он. – Машину гробить из-за ерунды. Разруха там да упадок. Вечно вам, старикам, неймётся!
Ему самому было уже за пятьдесят, но стариком Слава себя не считал. Сжавшийся на заднем сиденье джипа Владимир Николаевич, непривычный к дорогому автомобилю, тяжело вздохнул. Слава, племянник, сын самого старшего ныне покойного брата Юрки, вёз его на деревенское кладбище да заодно на родное село взглянуть краем глаза. Владимир Николаевич думал об оставшейся в Подмосковье дочери. Как она там одна? Что ж за отец он такой! Убежал, только пятки засверкали! Он достал из кармана телефон – связи не было.
– Вон, видишь там халупы? Сельцо ваше! – Слава неопределённым жестом махнул влево.
Владимир Николаевич приник к окну.
– Нормальные дома, – сказал он. – Чистенькие.
– Нормальные – там! – племянник махнул вправо.
Из-за поворота выплыли разновеликие коттеджи с разноцветными крышами.
– Красиво! – с придыханием произнёс Владимир Николаевич. Ему на самом деле понравились эти дома.
– Ворьё! – сказал как отрезал Слава. – Разве простой человек такой построит?
Он искренне считал себя простым человеком, несмотря на двухэтажный дом, пару машин, гараж и участок в шестнадцать соток.
– Не обращайте внимания, – успокаивала Залесского дочь Славы Инна. – Это языческое, закреплённое многовековым опытом предков. Нужно непременно ругать жизнь и прибедняться, чтобы бесы не позарились. Удивляюсь только, как меня не назвали Косорылкой или Толстоноской при таком-то мировоззрении.
– Красивые дома, – повторил Владимир Николаевич. Он никогда никому не завидовал и никого не осуждал без причины. С причиной, правда, тоже старался молчать. Всего ведь никогда не узнаешь. Несчастье не выбирает по достатку, и за стенами богатых домов горя не меньше. Хотя, всё-таки, признавал он, богатым быть всё же лучше, чем считать каждую копейку. Но если бы ему дали выбор, кем быть, богатым и несчастны или бедным и счастливым, он бы несомненно выбрал второе. А ещё лучше богатым и счастливым. На этом его размышления обычно заканчивались, он тряс головой, отгоняя морок, и продолжал жить как живёт, радуясь своей жизни и другой не желая.
Наконец добрались до кладбища, полузаброшенного, заросшего травой да папоротником.
– Вон ваши могилы, – сказал Слава.
Слово «ваши» неприятно резануло, но Владимир Николаевич счёл за лучшее промолчать. Ещё больше поразили густые заросли, поглотившие кресты и памятники.
– Не нужны мёртвым походы на кладбище, – пояснил Слава. – Живым только. И то не всем. Мне лично не надо. Я и дома помянуть могу.
Владимир Николаевич сунулся было рвать траву, но куда там. Без необходимого инвентаря к ней не подступиться: толстая, непролазная с уходящими вглубь корнями.
– Как же так, мамочка, – старик едва не заплакал. – Папа, Коля…
– Нет там ничего, – Слава отвернулся. – Сгнило, быльём поросло. Назад поехали!
Может, и прав он, думал Владимир Николаевич, быльём поросло. И я сам порос. Нет никого. Один из братьев и сестёр на свете остался. Племянники разъехались кто куда, считай уже чужие люди. Только Слава остался в родной деревне. Да и он держится наособицу, за вздорного старика почитает. Нет в нём родственных чувств ни капли, лишь снисхождение к причудам пожилого родственника.
Его жена Людмила и вовсе отнеслась к приезду Владимира Николаевича враждебно. Старалась лишний раз не разговаривать с ним и вид при встречах имела угрюмый. Только Инна была весела и болтала не переставая, отчего лицо её матери становилось ещё мрачней.
Домой возвращались дорогой, которая проходила через село. Слава продолжал неодобрительно хмыкать, а Владимир Николаевич окончательно убедился, что дома здесь и в самом деле неплохие, чистенькие и ровные. У одного из них сидела на скамейке женщина лет семидесяти.
