Встретил раннего посетителя Тишка:
– Заходите, Родион Кириллович, присаживайтесь, – пожав руку, приветливо улыбнувшись, усадил деда на табуретку. – Догадываюсь, с чем пожаловали. Правильно думаете, – не давая визитёру опомниться, продолжал Бедень. – Как первому клиенту, будет Вам и скидка…
Тут из соседней комнаты выглянул заспанный Филька. Хитровато глянув на деда, поддержал партнёра по-своему:
– Гусей надо бы побольше…
Когда круг солнца уже выглянул из-за холма, а туман в низине рассеялся, Родион Кириллович вышел из сарая-офиса. В руках бережно держал свёрнутые листы бумаги и выглядел крайне довольным.
В тот же день на не добитой окончательно тракторной тележке, с помощью незабвенного Сеньки-тракториста, гусиный помёт был перевезен под первый навес. Под вторым навесом работа кипела до позднего вечера. На следующий день гусиные отходы представляли из себя кучу аккуратно упакованных в полиэтиленовые пакеты брикетов одинаковых размеров. Не успели селяне обсудить метаморфозу, произошедшую с дерьмом, как к “Хламу”, укрыв полдеревни пылью, подкатил “Камаз”. Работники резво погрузили брикеты, и… дело пошло!
Протрезвевшего к вечеру деда Родьку, гульнувшего на “дерьмовые” деньги, долго пытали:
– Сказывай подробнее, что принимают?
– Дак у них же прописано… – мямлил дед, – дерьмо всякое: куриное, гусиное, телячье, свинячье…
– А старьё: радио, телевизоры, технику…
– Всё берут… – авторитетно заверял Родька, – как довесок к г…ну!
– Ну, дела! – выпучивали глаза бабёнки.
– Спешить надобно, – говорили те, что поумнее, – чтой-то здеся не так – может в один момент кончится… эта халява.
И народ заспешил!
Разумеется, рабочей площади под первым навесом стало не хватать. Недолго думая, задействовали овраг. Делать-то нечего – перерабатывать сырьё не успевали. Тот участок, что ближе к селу, стали заполнять отходами скотины, а что повыше – всяким хламом. Приход сырья явно опережал появление новаторских мыслей в Филькиной голове: в данный момент он усиленно размышлял, как ловчее приспособить собственно хлам! Вариантов было много…
Участковый Ротозеев приходил к открывшемуся предприятию, как на работу, каждый день! Поставив в стороне мотоцикл, он какое-то время с тоской в мутных глазах наблюдал за происходящим. Затем, обойдя производственный комплекс не менее трёх раз, натужно начихавшись, усаживался в сторонке и долго, сосредоточенно курил…
Раз в неделю, в пятничный вечер, наведывался председатель. Со злой решимостью он обходил поле деятельности “новых русских”, хмурился, кривился от несносных запахов, сплёвывал и решительно направлялся в офис.
Как только дверь за ним закрывалась, фирменный сарай начинало трясти от прерывистых по силе и тональности выкриков. Однако по истечении недолгого времени, они утихали. И когда Лаврентий Герасимович снова появлялся на свет белый, то выглядел не грозным, а где-то даже удовлетворённым. Прощаясь с Тишкой, он для порядка напутствовал, кося глазками:
– Э-э-э, смотрите тут… не шибко воняйте. Запахи, однако…
Глянув на стоявшего по стойке смирно Ротозеева, уже строже добавлял:
– Э, как тебя там… Ротозеев, смотри мне – чтобы порядок! – и шумно уезжал.
Начало конца процветания наметилось, когда в фирму со своим дерьмом и хламом повалили жители соседних деревень – хорошие новости, особенно о дармовщине, распространяются в сельской местности со сверхзвуковой скоростью! После чего, овраг стал не только переполняться, но и удлиняться в своём насыщении. Дельцы увеличили штат работников, пристроили ещё пару производственных “цехов”. Привлекли и родственников. Палашка с Петром принимали хлам, Кузьма ремонтировал железяки, Баба Александра агитировала народ, а Ксения кормила работников обедами.
Ещё когда ярко светило солнце и было терпимо жарко, народ уже стал глухо роптать: вонь неумолимо накрывала село! И чем дальше, тем стремительнее. Но, вот, пошли осенние дожди. Запахи спали, и фирма вдохнула влажный воздух с облегчением. Однако, ненадолго…
Первой забила тревогу неуёмная повитуха Фёкла. Просидевши весь праздничный день, святые Покрова, в нужнике, она донюхалась до причины расстройства своего живота. “Вода!” – ахнула бабуля, глянув на буроватую гладь в ведре, только что извлечённом из колодца. Понюхав для верности повторно, схватила посудину и выбежала на улицу.
– Отравили, окаянные! Отравили! – завопила она, устремляясь к куму Степану.
Как мужчина основательный, кум долго осязал принесённую жидкость, мотал головой и с недоверием спрашивал:
– А ведро давно мыла? Может ты в нём свиньям варево носила?
– Что ты такое говоришь, Степан? Я ещё в своём уме, и газету в одних очках читаю!
– Ну, ладно, ладно… – отступил кум, – проверю-ка я и свою воду…
Проба источника питья повергла родственников в уныние, а потом в непомерно искренний гнев!
– Говорили умные люди – не доведут до добра эти хлюсты!
И – началось…
Ещё не успела высохнуть грязь от прошедших дождей, как прибыли представители санитарного надзора. Тщательно осмотрев прилегающую к “Хламу -90” местность, взяв пробы грунта и воды, зашли в офис пообщаться с собственниками “дела”… После длительного общения, уезжали с добрыми, просветлёнными лицами.
Прошла неделя, а выводов санитаров никто не приметил. “Хламовая” вонь только усилилась. Народ заволновался больше. Послали представителей в райцентр… Приехала более солидная комиссия. Опять обследовали местность, нюхали воздух, землю, даже кустарники и деревья. Зашли решительно в офис и… удовлетворённые уехали!
– Купили всех, стервецы! – понеслись слухи. – Сход надобно собирать! – предложили наиболее дальновидные.
Когда полыхающий заревом день потянулся к дымчатому горизонту вечера, показались первые дома городка c многообещающим названием Ляпово. Городок, районный центр описываемой местности, расположился на пологом холме. На самой вершине виднелся купол и крест восстановленной церкви. Вокруг громоздились несколько многоэтажных домов, но, в основном, городок был одноэтажный, с ухоженными в разной степени добротности приусадебными участками.
Лошадь, почувствовав конец своим мучениям, оживилась и даже изобразила что-то похожее на бег. Этому поспособствовала и дорога, перешедшая в затяжной спуск. Приободрился и возница, дед Родька. Выплюнув давно потухшую “цигарку”, он натянул вожжи, придерживая раззадорившуюся скотину, и повернулся к дружкам:
– Подлетаем, хлопцы – чистите перья!
– Гуси на волю, помёт в поле! Вы это имели в виду, Родион Кириллович? – опустив ноги с края телеги, зевнув и энергично поморгав глазами, протянул Тишка.
За ним поднялся и Филька. Протёр косые глаза, поправил взлохмаченные волосы и сказал, со значением выставив указательный палец:
– Подлёт – это хорошо, но лучше подъезд – надёжнее и падать легче…
Городок встречал друзей пыльной хмарью, людской и транспортной суетой, украшенной негромкой музыкой, несущейся откуда-то с окраин.
Глава 2. Мать Устинья.
Звон колоколов мерно и торжественно плыл над строениями монастыря, над прилегающим пшеничным полем и хорошо утоптанной дорожкой, ведущей к городским домам. Молодая монашка Устинья, одетая во всё чёрное, на мгновение остановилась, чтобы насладиться божественными звуками. Они всегда волновали её, наполняли смутным беспокойством. В памяти всплывали чувства и образы, большей частью греховные, но бывшие уже в прошлом и потому… ну, не очень, чтобы греховные! “Прости мя Господи!” – перекрестилась она на всякий случай.
Отцом, которого Устя никогда не видела, гордилась, кажется, всегда. Её мама, пышнотелая красавица Таисия – глупая от рождения, очень сентиментальная, но практичная женщина – рассказывала о несостоявшемся муже с особенным упоением. При этом она томно прикрывала глаза густо накрашенными ресницами и мечтательно ворковала:
– Умён был, строг, но… нежен. А в любви!…
После этих слов женщина, как водится, роняла слезу – и не одну – и страдальчески закатывала глаза. Затем изящным движением вытирала мокроту и с искренней грустью констатировала:
– Таких мужчин уже не рождается… – и добавляла с резким сожалением: – Вывелись!
И хотя женой археолога Ганса Миллера – русского паренька, с непорочной немецкой наследственностью – Таисия никогда не была, всё же считала его единственным мужем на своём нелёгком бабьем пути.
Случилась эта затейливая история в “прекрасные”, застойные годы. Семья Таисии относилась к широкому слою советской рабочей интеллигенции. Жили на окраине города с волнующим названием – Брагино, что недалеко от Ляпова. Интеллигентность семье привносило образование – полное профессионально-техническое. По этой причине отец работал слесарем-сантехником ЖЭКа, а мать – маляром-штукатуром в том же месте. Рабочая жилка заметно обозначалась на теле семьи в дни празднеств. Здесь частенько случались нестыковки в восприятии отдельных деяний мужской половины. Что проявлялось в неумеренном, мягко говоря, принятии на крепкую рабочую грудь “горячительной тяжести” и последующем нецензурном общении, как с партнёрами по столу, так и с супругой по паспорту.
Однако, в целом, жили как все: иногда ели варёную с бумагой колбасу, выстаивали очереди на постельное и нижнее бельё, ремонтировали постоянно ломающийся телевизор и с восторгом слушали речи генеральных секретарей.
Городок был старинный – брагу на Руси варили с незапамятных времён. С краю к нему прилепился древний женский монастырь, чудом переживший становление коммунизма, его расцвет и “ускоренный” распад.
По случаю своей дремучей ценности, городок регулярно посещали археологические экспедиции…
Первый раз Ганс Миллер появился в Брагино как аспирант исторического факультета в составе экспедиции, копавшейся внутри древних холмов-захоронений. Появление археологов породило среди местного населения болезненное явление, названное остряками “чёрным гробокопательством”. Сначала, правда, такой побочный археологический эффект называли “звёздным кладоискательством”. Но поскольку брагинские энтузиасты науки, роясь в холмах ночами при звёздах, находили не слишком часто кости сомнительного происхождения, то и прилепилось это название: “чёрное гробо…”.
В отличие от народных умельцев, археологи трудились не напрасно: в одном из холмов дорылись до остатков давностного городка! Для помощи привлекли школьников. Так ученица старших классов Таисия Посадская познакомилась с Гансом Миллером, длинным, худым, но симпатичным парнем в очках с массивной оправой. Очки придавали солидность и научную таинственность. Парень был так влюблён в свою профессию, что говорил исключительно о раскопках и исторических событиях. На красавицу Таисию обратил внимание только потому, что она предложила “квартироваться” в её доме: была у экспедиции такая незадача – где ночевать.
Непохожий на местных ухарей, заученный паренёк увлёк девушку сразу и целиком. Все лето она провела с археологами. От Ганса не отставала, как тень от ясеня в солнечную полуденную погоду. Как все задуренные, молодой археолог был рассеянным. Поэтому не придал никакого значения факту, что однажды утором проснулся в постели вместе с Таисией.
На следующее лето Таисия встречала возлюбленного не одна: на руках мило улыбалась чёрноглазая, с длинными волосами премиленькая девочка! Но, занятый научными проблемами, парень никак не воспринял количественные изменения в семье своей покровительницы. Впрочем, Таисия, как и её родители, не отчаивалась: пусть себе движется вверх по учёной лестнице – мы своё возьмём! Девушка уже видела себя женой профессора в роскошных московских апартаментах.
Однако, по истечении очередного года, третьего приезда-пришествия аспиранта, начинающего археолога, по совместительству молодого папаши, не состоялось…
Как ни ждала на перроне Таисия будущего мужа – он не появился! Проворная малышка Устюшка с интересом разглядывала вокзальную суету и, в отличие от мамы, не печалилась. Она весело вертела головой, задавала множество вопросов и пыталась затеять игру с потрёпанным, несвежего вида вокзальным котом. И, когда бездомное животное уже удобно умостилось на руках Усти, Таисия поняла, что её планы рухнули! Вдали умыкнул за поворот хвост московского поезда, а перед глазами маячил грязный хвост привокзального бродяги.
Смахнув горькую мокроту, гневно глянув на бездомное животное, она сказала с отчаянием:
– Проклятые коты, нет от вас никакого житья – так и норовите опорочить честь и душу девичью! Гони его прочь! – накинулась на дочку.
Кот, получив хорошего пинка, недовольно мяукнул и проворно скрылся под ближайшей скамейкой. Сердито взяв девочку за руку, Таисия направилась к автобусной остановке. Устя, не совсем понимая настроение матери, оглядывалась, выискивая – куда же задевался кот?
С месяц молодая женщина не находила себе места. Не раз порывалась выспросить у руководителя экспедиции адрес Ганса. Но, представив многолюдные столичные улицы, взглянув на себя, провинциалку, со стороны… – в отчаянии садилась на скамейку, что возле дома, и тихо плакала: глупая-глупая, а боялась большого города.
Однако всё решилось, благодаря дочери.
– Мама, – спросила как-то ушлая девочка, – мне подружка Манька сказала, что у нас есть папа! Длинный такой, в очках и ужасно умный: знает даже, где золотые монеты зарыты, как Буратино. И ещё сказала, что ты его плохо любила, поэтому он нашёл себе другую…
Последние слова задели так больно, что Таисия возмутилась:
– Как его ещё было любить, разве что на руках носить! – тут она слегка задумалась и решительно добавила: – А насчёт другой… Тут я ему не позволю!
Несмотря на подкрадывающуюся к городу грозу – уже искрились молнии и с тёмных сплошных туч слетали первые капли дождя – собрала нехитрые пожитки, взяла последние сбережения стариков-родителей, поцеловала дочь и уехала в Москву.
Родители Таисии представляли то стойкое поколение, которое привыкло подчиняться судьбе, следуя поговорке: “Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй! ” Поэтому отчаянный поступок дочери восприняли положительно, хотя и со скрытой скорбью. Приняв безропотно заботы по воспитанию и кормлению внучки, настроились на долгое ожидание возвращения дочери.
Прошёл ещё год…
Устя подрастала, особо не досаждая старикам своими шалостями и играми. Бабушка, Соломея Антиповна, с некоторых пор стала набожной, потому не строгой, даже терпимой. Старалась и внучку приобщить к вере. Однако приобщение замедлялось, так как девочка по некоторым библейским сюжетам частенько задавала вопросы, загонявшие старушку в тупик.
– Кем приходится Вам, бабушка, наш дед Дорофей?
– Как – кем?! – поражал Соломею вопрос, заданный по прочтении первых страниц Библии. – Мужем, конечно. И венчаны мы…
– А почему тогда дед говорит, что у него отроду рёбра целые?
– Что им станется: пьёт понемножку… уже давно, нигде напрасно не шатается, не падает…
– Значит тебя Бог сделал из ребра другого деда?
– Вон ты про что! – сообразила радостно Соломея Антиповна. – Так то ж случилось в начале сотворения Мира… За всех тогда Адам пострадал…
– Значит ты, бабушка, не настоящая жена мужа своего, – решительно не унималась девочка.
Не зная, как объяснить эти библейские тонкости, бабушка с озабоченным видом заканчивала урок и отправляла внучку погулять. Сама же вновь открывала святое писание и усердно пыталась найти понятные ответы на заковыристые вопросы.
Да, нелегко давалась девочке божья наука. Причём мучились вместе: и баба, и внучка. Дед, Дорофей Евсеевич, глядя на их страдания, только посмеивался: “Не я один такой…”
Год назад, решил он под влиянием своей жены и меняющейся (непонятно в какую сторону) жизни тоже изучить Библию. “Тут многое разъясняется, и прошлое, и грядущее”, – многозначительно наставляла Соломея. После такого посвящения Дорофей Евсеевич добросовестно приступил к чтению.
Поначалу всё шло хорошо. Делился с женой своими впечатлениями, спрашивал, выслушивал… Повеселел, приободрился даже! Но, когда дошёл до тех мест, где скрупулезно расписывалась родословная прародителя рода людского: “ Адам жил сто тридцать лет и родил сына… и нарек ему имя: Сиф. И родил он сынов и дочерей… Сиф жил… и родил Еноса. Енос жил… и родил Каинана… Каинан жил… и родил Малелеила…” – Евсеевич стал мрачнеть. Дойдя до конца адамовой ветви, он возвращался назад, чесал затылок, хмурился, что-то мучительно соображал… Часто вставал и отрешённо, беззвучно шевеля губами, прохаживался по комнате. Косые лучи солнца, проникающие сквозь хлипкие занавески, оттеняли морщинистое лицо, бледнеющее день ото дня.
– Передохнул бы – писание то сурьёзное… – видя, как мается муж, заботливо предлагала Соломея.
Тот смотрел сквозь жену, как через стекло, ничего не говорил, шлёпал губами и продолжал чтение. Набожная старушка не могла и предполагать, что её настойчивый муж пытается запомнить всех потомков Адама с их подчас непростыми именами! Поскольку такой нелёгкий для престарелого мозга труд оказался чрезмерным, дед – слёг… Провалявшись месяц в горячке, приняв интенсивное лечение от простуды и иных расхожих болезней, Дорофей Евсеевич – после того как очухался – обходил святое писание стороной и с некоторой опаской.
Непростой процесс изучения Библии закончился в связи с неожиданным и потому вдвойне радостным событием – прибытием Таисии!
Старики, как и Устенька, не сразу определили – кто к ним заявился поутру? Разукрашенная красавица с невероятной причёской, в кожаной куртке, узкой диковиной юбке и чёрных облегающих сапожках на длинном каблуке! Такая удивит, кого хочешь, и не только в провинциальном городке.
Пока старики хлопали глазами, вошедшая красавица подхватила на руки оторопевшую девочку, стала её тискать и целовать, приговаривая:
– Моя ж ты крошка, как я по тебе скучала! Ну, ничего – теперь будем вместе…
Смахнув слёзы, поставив дочку на пол, кинулась обнимать родителей. Тут уж заголосили и старики. В общем, приезд новоявленной москвички прошёл слёзно и трепетно, как и полагается по русским обычаям. К тому же, Таисия привезла два чемодана подарков! Чем совсем растрогала своих родственников. Потом был торжественный обед, и долгий рассказ о столичном путешествии…
Приехав в Москву, устроившись в сомнительной, но недорогой гостинице, Таисия не откладывая приступила к поискам возлюбленного. Однако что-то сказалось фатальное: то ли её провинциальное простодушие, то ли умение Ганса заметать следы, то ли элементарное невезение – но поиски неумолимо заходили в тупик. Кончались деньги и впереди маячили далеко не радужные перспективы…
К счастью, на то она и столица, чтобы помочь в решении проблем приезжему новичку, ещё и в образе смазливой молодой женщины. Повествование о том, как вытащил её из неприятной, мягко говоря, ситуации некий московский таксист, выглядело сумбурным, не всегда последовательным, но волнующим. В процессе словоизлияния Таисия то брызгала слезами, то умилялась; иногда долго смеялась, а то и впадала в безутешную грусть…
Старики, следуя дочери, проделывали то же самое: и восторгались, и тихонько смахивали слёзы. Только Устя, съев привезенные конфеты, перемерив обновки, увлечённо играла московскими игрушками. Хитросплетения маминой столичной жизни её не интересовали.
Из длинного, больше путанного, чем ясного, рассказа дочери родители вынесли главное – она хорошо устроилась, заработала приличные деньги и, найдя пристанище у мужчины, по имени Гоша, (о его статусе уточнять постеснялись), прижилась в Москве. Правда, была неясность – кто больше поспособствовал дочери: Гоша или что иное. Непонимание старики отнесли на свою старческую тупость и отсталость, вызванную неполным средним образованием.
Гостила Таисия недолго. Обойдя подружек, насытившись оглушительным эффектом от своей московской наружности, допив и доев привезенное – однажды уехала, забрав дочь…
На этот раз старики опечалились больше: привыкли к внучке, да и Библию не дочитали…
Прошли годы…
За это время Таисия с дочерью так и не навестили родные края, отделываясь редкими письмами. Соломея с Дорофеем уже и надежду потеряли увидеть воочию своих чад.
…И, вот, однажды старики сидели на лавочке у калитки, старательно, сосредоточенно лузгали семечки и изредка обменивались впечатлениями. Летний вечер опускался на городок длинными тенями и медленно угасающим небом. Порывистый ветерок шевелил листья деревьев, пыльных кустарников и реденькие волосы Дорофея.
– Смотри, какая краля идёт! – кивнул дед на девушку, показавшуюся в конце улицы. – Платком повязана, а будто не монашка. И платье до пяток… У нас так не ходят…
– Мода пошла – не поймёшь её! – поддержала Соломея. – Юбки носят то задница видна, то мусор по дороге подметают! Прости Господи за слова греховные…
И вдруг Дорофей заволновался:
– Не к нам ли направляется? И чемодан у ей…
– А и правда… – поднялась Соломея с семечками на губах.
Старушка вглядывалась в шедшую к ним девицу и всё чаще моргала глазами. В них отражалась полосатая палитра чувств: удивление, сомнение, робкая радость! Что-то в девушке было от юной Соломеи, кое-что от Таисии, а нечто и Дорофеевское…
– Ну, здравствуйте! Если не ошибаюсь – дом Посадских? – приветливо спросила девица.
– Да… – замялись в унисон старики, ещё не определившись в своих догадках.
– Не узнаёте, конечно. Устя я, внучка ваша… – голос у девушки дрогнул.
Опомнившиеся старики со слезами кинулись обнимать выросшую внучку.
– На долго к нам?– оторвавшись от Усти, осмелился спросить дед.
– Наверное, навсегда… – неожиданно твёрдо, с лёгкой печалью, ответила девушка.
Её ответ стал понятен чуть позже, когда закончился праздничный ужин и расспросы об оставшейся в Москве Таисии. О своей столичной жизни рассказала коротко, а о планах в родном городке высказалась неожиданным образом:
– Хочу уйти на послушание в наш женский монастырь! – объявила внучка оторопевшим старикам. – Достала меня мирская жизнь…
Девушка проворно вытерла уголок глаза и продолжила:
– Ваша учёба, бабушка, даром не прошла, похоже…
– Дай-то Бог, внученька! Вот только… молода ты, красива…
– Ничего, зато кое-что повидала и попробовала… Больше не хочу!
– Тебе видней… – вставил своё дед.
Очевидно, неспроста она приняла такое решение. Однако подробностей рассказывать не стала, хотя Соломея и пыталась разговорить внучку. Свое намерение Устя воплотила быстро. Уже через несколько дней, собрала вещи, простилась с приунывшими стариками и отправилась в монастырь. Дорофей приметил, что внучка взяла в святую обитель бумаги Ганса Миллера! Остались такие, как память об учёном человеке.
“Наверное, хочет узнать что-нибудь об отце…” – подумал с тоской дед.
Когда последний звук колокола утих, Устя ещё раз перекрестилась, прошептала что-то и направилась к выходу. Сиреневое небо вспыхнуло лучами выглянувшего из-за облака солнца и приветливо осветило задумчивое лицо молодой женщины, купола и стены святой обители.
Глава 3. Прибытие.
Итак, уездный городок Ляпово встретил дружков повышенным шумом и излишней суетливостью. Вокруг проскакивали люди с разной степенью озабоченности, пыхтели автомобили и трактора, тарахтели мотоциклы и телеги. Всё это, вместе с невзрачными строениями, укрывалось пылью и копотью, отдавало гарью и едким дымом.
Зазевавшись, Филька чуть не угодил под велосипед, нагруженный мешками с сеном и управляемый худым, высохшим стариком. Успев увернуться, услышал в свой адрес первое ляповое приветствие:
– Раз туды твою туды! Куда прёшься? Аль не видишь дороги с транспортом?
Пока Филька соображал, как достойно выйти из курьёзной ситуации, Тишка кинул в след сердитому ляповцу:
– Раздайся грязь – навоз плывёт!
– …так плыви себе плыви – железяка с сеном… – почесав затылок и повертев косым глазом, загадочно подытожил Филька и смачно чихнул.
Простившись с дедом Родькой на входе в разросшийся рынок, опоясавший всё пространство вокруг автобусной станции, дружки отправились искать закусочное заведение: проголодались как-никак. Да и надвигающаяся на город гроза подталкивала к мыслям о крыше над головой. Поднявшийся ветер окончательно забил Филькин нос, а вдали уже сверкали первые молнии, сопровождаемые гулкими раскатами. Прохожие, пугливо поглядывая вверх, явно стали торопиться.
Первый же мужичок, неопределённого возраста, с питейными признаками на опухшем лице, более-менее членораздельно объяснил расположение местного пиво-закусочного заведения…
Кафе “У Дуси” приютилось под обрывом на берегу того, что можно только с очень незаурядным воображением назвать – речкой! Что это речка, напоминала характерная табличка на покосившемся столбе с затёртыми некоторыми буквами. В связи с чем, название водоёма ассоциировалось с образом популярного членистоногого в младенческом возрасте и гласило: “Рачок”. Как потом пояснил всёзнающий местный завсегдатай, надпись нужно понимать как “Река Бычок”! От “Бычка”, правда, остались только извилистые, норовистые берега и суровые коряги-рога посредине. А в остальном, это было заросшее камышом, покрытое тиной, издающее неповторимые запахи мусора и сероводорода – болото!
Впрочем, его присутствие никак не отражалось на посещаемости заведения, а, скорее, наоборот – усиливало её! Это ребята установили по многочисленным кучкам пьющих, грызущих и крайне возбуждённых субъектов. Отдыхающий народ был разбавлен и “эмансипированными” женщинами соответствующего месту вида. Пиво-водколюбивая неоднородная масса плотно разместилась вокруг “Дуси”. На грозу и начинающий моросить дождь никто не обращал внимания. В самом помещении, как и полагается, было людно, дымно и пьяно.
С трудом найдя частично свободный столик – большую часть занимало мужское лицо, опущенное в тарелку с рыбьими костями, – дружки приготовились к общению с обслуживающим персоналом. Его, то есть персонал, увидели сразу: в два обхвата по диаметру, с пухлым красно-синим лицом, блондинка Дуся торжественно шествовала между столиками. В руках держала поднос, уставленный бокалами, пустыми и с пеной, иногда с признаками светлой жидкости на дне. Посетители принимали хозяйку приветливо осторожно, услужливо уступая дорогу.
– Приготовились! – восхищённо прошептал Тишка.
– Чудо-юдо, рыба-кит… – ещё тише дополнил увиденное Филька.
Женщина подошла к ребятам и, на удивление, приветливо прохрипела второе, услышанное за день, ляповое изречение:
– Видать, новенькие: морды ишо не битые, очи не упитые!
– Да, где-то так… – приосанился Тишка.
– Пиво, водка, шашлык и селёдка? – продолжила играть очами жгучая красавица.
– И хлеба бы, с огурчиками… – скромно поддакнул Филька.
В общем, знакомство прошло успешно, и дружки по истечении часа, потраченного на ожидание повторного явления Дуси, не очень вкусно, но довольно сытно насыщались, запивая горьким напитком
Уже через десять минут, после бокала пива и куска отдающей копотью рыбы, атмосфера ляпового кабака стала смотреться радужнее и где-то веселее.
– Ты в пиве разбираешься? – пытаясь жевать рыбу, прошамкал Тишка.
– Как гусь деда Родьки: лишь бы водой пахло… – философски икнул Филька и продолжил мысль: – Говорят, если выпить достаточное количество воды – будешь пьян, как твой дед Кузьма после чарки гараськиного самогона!
– Похоже, так… – согласился Тишка, выплюнув, наконец-то, застрявшую в зубах кость. – Чем больше распирает живот, тем в голове шумнее!
Пока ребята делились впечатлениями, дух в кафе становился гуще, громче и напряжённее. Хмелеющий взгляд Фильки уже несколько раз косо прошёлся по столику, что у окна. Его внимание привлёк худой, с неестественно вытянутой шеей мужчина. Сосредоточенно пережёвывая остаток свиной шкурки, он о чём-то трудно размышлял, не замечая окружающих. Это притом, что за его столиком горячо и азартно спорили, интенсивно махая руками, два потных, изрядно разогретых субъекта. Предметом спора были аппетитные задние части хозяйки Дуси! Один из них клятвенно внушал партнёру, что такой задницы нет во всём Ляпове, а, может, и в самой столице! Другой слюнявился – что у его жены потолще…
Мыслящего мужчину это проблема, вероятнее всего, не трогала. Уставившись в одну точку окна, где бодро стучали капли дождя, он сосредоточенно хмурил брови, моргал глазами. Иногда его губы судорожно сжимались, как будто человек принимал важное решение… Однако, махнув недовольно рукою, снова начинал смотреть в ту же точку. Он так отдавался своим мыслям, что не замечал, как лысый сосед в горячке спора давно потягивал его пиво!
Именно отрешённый вид мужчины и беззастенчивая наглость его соседа, привлекли внимание Фильки.
– Посмотри вон… туда, – кивнул в сторону окна Филька. – Покусай меня Родькины гуси, но что-то там назревает явно шибутное.
– Да, товарищ чрезмерно озабочен, но скоро придёт в себя, видимо…
Ребята как в речку “Рачок” глядели: события у окна из устоявшихся стали переходить в беспокойную фазу!
Дожевав, наконец-то, кусочек свинины, задумчивый мужчина стал искать свою кружку. Увидев её в руках толстяка, целующегося в засос с оппонентом по спору, тронул наглеца за плечо и что-то с лёгким неудовольствием высказал. Лысый, оторвавшись от страстного поцелуя, с непониманием уставился на задумчивого. Когда взор толстяка прояснился и голова приняла устойчивое положение, он рявкнул и без комментариев резко ударил кулаком в подбородок возмутителя любовной идиллии. Мыслящий мужчина, естественно, устремился спиной к полу, роняя по ходу соседние столики и их хозяев…
Тут и началось, как в худших голливудских вестернах.
Тишка возмутился первым:
– Безвинно страдающего бьют: хамство в нечистом виде! Мои кулаки такое не снесут!
– От благородства до грязи – один шаг, перья мои гусиные! – предупреждающе поднял указательный палец Филька. – Лучше в дерьмо не встревать – пахнуть не будет… Давай-ка сматываться, – предложил друг, уклоняясь от пролетающей возле уха рыбьей головы.
Однако Тишка уже завёлся. Подкатив рукава, расправив широкие плечи, он отчаянно кинулся на помощь задуренному, которого уже топтали. Фильке ничего не оставалось, как присоединиться к безрассудному поступку товарища.
Довольно скоро предсказание Фильки сбылось: оба друга, мыслитель и невинный зевака были выброшены из заведения очумелой толпой завсегдатаев в строгой очерёдности, по одному, в болотную жижу “Рачка”!
– Мы им тоже дали… – выплёвывая тину, сбрасывая кусок грязи с плеча, гордо говорил Тишка, вылезая из водоёма.
– Говорил же, – недовольно отряхивался Филька, – болото-то рядом…
– Мать моя старушка! – ругался зевака, вылезая на корточках из “Рачка”.
И только источник тройственного недовольства спокойно оставил болото, ступил на брег и обронил, размышляя с собой:
– Интересно, до которого часа баня работает?
При этом он с недоумением рассматривал своё мокрое и грязное одеяние, не замечая остальных пострадавших за идею. На реплику о бане откликнулся Тишка:
– Мысль продуктивная в нашем положении и, главное, сказанная вовремя.
– Да, мужик, мы из-за тебя в дерьме искупались. Своди-ка, гусь ты наш, лапчатый, в ентую баню! – возмущённо выпучил косые глаза Филька, потирая ноющий бок.
Мужик, как спросонья, удивлённо глянул на ребят (невинно пострадавший зевака, чертыхаясь, поплёлся самостоятельно) и согласился помочь.
Дождь с грозой закончился, и обнадёженные дружки отправились вместе с мыслителем в очищающее и освежающее предприятие общественного быта.
– Как кличут тебя, уважаемый мыслитель? – ещё по дороге начал расспросы Тишка, попутно вытирая со лба капельки, стекающие с волос.
– Надеюсь, что не ляповским Спинозой, – хмыкнул многозначительно Филька, стукая пятками туфлей о дорогу, намереваясь стряхивать высыхающую грязь.
– Книжников Григорий Семёнович, – спокойно, с оттенком гордой флегматичности, отозвался новоявленный друг и с достоинством выпрямил свою неказистую долговязую фигуру, – библиотекарь районной ляповской общественной библиотеки…
– Гришка Ляспутин! – поднял палец Филька.
– Книжников… – твёрдо повторил библиотекарь.
– А мы из Чудово, слышали о таком? – прервав дискуссию, гордо представился Тихон.
– Конечно, слышали, – опередил Филька мыслителя, – у нас, если чудят, то весь район трясётся!
И, действительно, Книжников среагировал на сообщение несколько странно: он остановился, настороженно осмотрел ребят, как гаишник начинающих шоферов, поморгал глазами и выдал с нарастающим удивлением:
– Из Чудово?!…
– Да-да! Характерные признаки поселения: река в виде канавы, вырытая между допотопными домиками, и овраг с навозом – заслуга ваших покорных друзей, – отвесил поклон Тишка и патетически продолжил. – Ещё – каменная глыба на холме, как страж и хранитель чудовских традиций и обычаев.
– Каменная глыба?!… – продолжил будоражиться библиотекарь и осторожно уточнил: – В виде головы со шлемом?
– Так Вы у нас бывали? Вечерней зорькой? – обрадовались дружки.
Но Григорий, словно опомнившись, безразлично ответил:
