Читать «Добренькая, или Замаскированный урод» — Ольга Александровна Никулина онлайн
Страница 4 из 5
– Совсем занемог… – покорно констатировал молодой бомж.
– А я предлагал ему выпить! – пробасил громила. – Сейчас был бы как огурец, а он трезвенник-язвенник. Такие быстро загибаются!
– Ну и загнется, что ж… Может, и лучше было бы для него… – прошамкал бомж маленького роста. – Смерть – это свобода!
– Ему скорую помощь надо вызвать! – полезла в сумочку за телефоном Леля.
– Не, в больницу лучше зимой попадать, когда холодно! – изрек громила.
– Але! Скорая? Тут человеку плохо! Записывайте адрес…
Пока Леля вызывала неотложку, интеллигентному бомжу стало совсем невмоготу. Надежда в его умных глазах угасла, взгляд помутился, и он потерял сознание…
– Помер, – констатировал молодой бомж. – Отмучился бедолага.
– Ооой… – Леля испуганно прижала руки к сердцу. Неужели у нее на глазах только что умер человек? Она с ужасом смотрела, как бомж маленького роста упал перед умершим на колени, взял его руку и пощупал у того пульс.
– Не помер – пульс есть. Сознание просто потерял, – сообщил он. – Хиленький дедок.
– Да, хиловат, – пробасил громила. – Не успел на улицу попасть, как уже помирать собрался. Мы тут годами живем и ничего.
Леля убрала руки от сердца и посмотрела время на телефоне.
«А ведь мне нужно уже бежать на работу!» – в панике подумала она, понимая, что не может сейчас просто встать и бросить несчастного. Она посмотрела с надеждой на остальных бомжей. Смогут ли они встретить машину скорой помощи? В голове ее сразу же возникла картинка, где эти пьяные, с разбитыми лицами оборванцы, испускающие в атмосферу миазмы, вежливо встречают врача скорой помощи.
«Врач-то сбежит! – пронеслось в ее голове. – Но ведь я же опаздываю! Что делать?!»
– Так! Ладно! – громко, словно обращаясь к группе детей, сказала она. – Вы тут последите за ним, а я пойду к домам встречать скорую помощь!
Бомжи покорно закивали, и Леле в этот момент они действительно показались похожими на детсадовских детей. Стоят кучкой перед упавшим человеком притихшие такие, разномастные и кумекают, что теперь делать. Она шла к домам и представляла, какими эти грязные, отвратительные мужики были в детстве. Большой и басовитый бомж виделся ей этаким крупненьким щекастеньким мальчиком, который везде лезет, потому что ему все интересно. Малорослый бомж наверняка был гиперактивным ребенком, но в то же время приглядывался ко всему, делал глубокие выводы. А в молодом бомже она видела тихого прилежного мальчика. И на улице он оказался потому, что где-то не смог постоять за себя. А вот тот немолодой бомж, лежащий сейчас без сознания, был углубленным в себя, умным ребенком. Он видел то, что не видят другие, замечал такое, на что остальные дети обычно не обращают внимания. Чувствительный, ранимый мальчик…
Леля часто представляла взрослых людей детьми. А детей наоборот представляла взрослыми. Ей нравилось наблюдать за детьми, схватывать их суть, предполагать какими они вырастут. Она чувствовала каждого ребенка – его душу, личность. Дети для нее все без исключения входили в категорию особенных людей, то есть таких людей, которые ей интересны. С взрослыми у нее было по-другому. Во взрослых людях не было этой сказочной необыкновенности, которая завораживала ее в детях. Взрослые – это приземленные существа, для которых просто попрыгать, полазить и порадоваться какой-нибудь ерунде – глупость. И вообще, с взрослыми гораздо труднее общаться, чем с детками. Лелю очень радовало, что она работает с детьми. Детский коллектив – это просто чудесный коллектив. Дети они такие милые! И даже если взрослого человека представить ребенком, то сразу как-то к нему совсем по-другому начинаешь относиться…
Леля вышла к домам и посмотрела на время. Совсем опаздывает! Она должна была уже сейчас подходить к садику! Что делать?!
С облегчением она увидела скорую помощь, въезжающую в их двор. Она знаками показала водителю куда ехать. Скорая углубилась в гаражи, Леля побежала следом.
Вышедшие из машины два парня-медика лет тридцати, брезгливо посмотрели на лежащего бомжа, окруженного грязными собратьями, и стали облачаться в целлофановые плащи похожие на дождевики, на руки натянули резиновые перчатки.
Бомжи и запыхавшаяся Леля смотрели на все это в полном молчании.
Один из врачей пощупал пульс у больного, дал понюхать ему нашатырь. Больной открыл глаза, глубоко вздохнул и ничего не понимая, посмотрел по сторонам:
– Что со мной? Что происходит? Где я?
Никто не собирался ему отвечать, и потому Леля подала голос:
– Вам стало плохо, и мы вызвали скорую помощь.
Бомж пристально посмотрел ей в глаза. Такие ясные, такие умные глаза, как будто он видит ее насквозь, и лицо такое красивое, несмотря на резкие морщины. «Какой красивый старик, – подумала девушка. – И глаза! Какие умные у него глаза!». Теперь она еще больше была уверенна в том, что ребенком он был очень чувствительным и ранимым. Он видел что-то такое фантастически глубокое и прекрасное, и это что-то привлекало его больше, чем реальный мир. Или же он видел этот реальный мир через призму своего необыкновенного восприятия.
– Вы его увезете в больницу? – спросила Леля, глядя, как два медика поднимают под мышки больного. – А что с ним?
Оба врача посмотрели на Лелю с неприязнью.
– Девушка, вы, конечно, добренькая вся такая, но вшей и грязь на нас повесили, – ворчливо сказал тот, на носу которого была круглая бородавка. – Не удивляйтесь, если через два дня он снова будет сидеть в этих гаражах!
– Да? А почему? – Леля попыталась улыбнуться, но на лице вместо этого возникла какая-то жалкая, заискивающая гримаса. Но, собственно, чего это она тушуется? Разве она сделала что-то плохое? И потом, сами врачи ведь не домой к себе его везут, а в больницу.
Врачи, помогая бомжу залезть в машину, ничего ей не ответили, только посмотрели на нее весьма недоброжелательно.
– А кому мы нужны там? – прошамкал маленький бомж. – Таких, как мы, никто там не держит. Чуть оклемался – выписывают, и мы снова на улице тусуемся.
Леля проводила взглядом удаляющуюся машину скорой, а потом спохватилась, и помчалась скорее на работу.
– Ольга Сергеевна! Вам замечание! – Леля вся сжалась под взглядом заведующей. – Вы опоздали на полчаса!
– Простите, пожалуйста! – пробормотала Леля и прошмыгнула в свою группу.
– Ты где ходишь? – набросилась на нее сменщица, полная пожилая женщина. – Тут Галина Анатольевна к нам зашла, а тебя нет на месте.
– Ой, Людмила Дмитриевна! Тут такое дело! Человеку на улице плохо стало, и я скорую ему вызывала!
– Понятно, – отозвалась Людмила Дмитриевна и Леля заподозрила, что та ей не поверила. – В общем, заведующая сейчас у нас по шкафам полазила и очень ругалась, что мы с тобой бардак развели. Сказала, чтоб мы повыкидывали все ненужное и навели порядок.
– Когда? Сегодня что ли?
– Прямо сейчас.
– Ну ладно. Сейчас так сейчас. Главное, чтоб дети спали, а то пока мы тут будем со шкафами разбираться, они в спальне кавардак устроят.
– Давай сделаем так: я посижу с ними, пока они не уснут, а ты начинай… – Людмила Дмитриевна ретировалась в спальню, откуда доносился детский восторженный гвалт.
Леля представила, как ребятня сейчас резвиться в спальне и улыбнулась. Почему-то ей представилось, что они дубасят друг друга подушками. Не удержавшись, она на минутку заглянула в спальню и рассмеялась: все было так, как она и представляла. Ошалевшие без надзора дети в майках и трусах мутузили друг друга подушками и одеялами, а Вася в это время резво лазил под кроватями, переставляя сандалики.
– Тихоооо! – громко завопила Людмила Дмитриевна, и в спальне мгновенно воцарилась тишина. – Вася! Живо поставил обувь на свои места! Коля! Верни подушку Диме! Быстро все поправили свои кровати и легли спать!
Разгоряченные, потные дети послушно начали наводить порядок, а Леля прикрыла дверь спальни и пошла разбирать шкафы. Пока разбирала, все вспоминала сегодняшнее кормление бомжей, вызов скорой помощи, умные глаза больного бомжа… На сердце было тяжело. Она чувствовала себя так, будто сделала что-то плохое, нехорошее, но что? Что она сделала не так? Покормила всех этих бомжей, помогла больному человеку, чего же тогда ей так плохо? Может быть, это от того, что она вращалась среди всех этих грязных, мерзких, опустившихся людей? Как ей, вообще, пришло в голову связываться с ними? В храме проповедь услышала? Но и до проповеди она вечно кидалась на помощь всяким там несчастным, хотя раньше она почему-то чувствовала радость в душе, когда ей удавалось помочь какому-нибудь бедолаге, а сегодня радости никакой не было. Что-то мрачное нависло на душу, пригвоздило ее. Ей казалось, что она до сих пор чувствует смрад, исходящий от бомжей. Как же все-таки вонючи люди, когда они не моются… И что теперь? Не помогать им? Не кормить? Но ей действительно больше не хотелось идти к бомжам. Просто сил не было суетиться там возле них, вдыхать эту вонищу, смотреть в их мутные пьяные глаза… И где только они находят себе выпивку? Удивительно! Но ведь не все же они такие конченные! Молодой бомж совсем не был похож на алкоголика. Леле он показался трезвым. Просто он какой-то… Какой-то неадекватный что ли. Может быть, у него с психикой что-то? А тот интеллигентный мужчина, которому она вызвала скорую помощь, совсем на бомжа не похож, и глаза у него такие умные.
Леля вспомнила пронзительный взгляд несчастного и поежилась. Такой умный мужчина, но почему-то оказался на улице среди опустившихся алкашей… Но кто его знает, какой он на самом деле? Ее собственный отец не был конченым пропойцей. Он мог неделями не пить, читал умные книги, и был просто замечательным человеком, а потом вдруг как напьется и вместо умного и самого лучшего папы появлялся какой-то жуткий демон. Мама говорила, что в нем два человека сидят: один хороший, просто лучше некуда, а второй ужасный.
– И не верь потом в гороскопы, – рассуждала она, – но ведь все сходится! Папа твой по гороскопу Близнецы, то есть в нем одном сразу два человека сидят. Один такой, другой сякой, при чем диаметрально противоположные.
Леля с ней была абсолютно согласна. Трезвого папу она очень любила. В детстве он с ней ходил на пляж, возил в лес. Ее гордость переполняла, что он такой весь загорелый, подтянутый, широкоплечий. Она уважала его за начитанность, за глубокий взгляд на жизнь. Он сочетал в себе физическую развитость рабочего человека и энциклопедические познания. Все свободное время он читал умные книги – просто поглощал их и знал столько, что Леля смело могла обратиться к нему с любым вопросом, касайся он учебы или просто жизни. Трезвый он был такой хороший! Очень чувствительный, сентиментальный. Вот смотрит какой-нибудь душещипательный фильм и начинает плакать. Только ему стыдно было, что он плачет, и тогда он вскакивал и выходил из комнаты. Леле неловко было в такие моменты, и она делала вид, что ничего не замечает. Но когда отец напивался, то самый лучший папа на свете исчезал. В его тело будто вселялся совершенно другой человек. Наглый, тупой, злой, очень агрессивный и опасный. И лицо, и глаза – все сразу менялось. Походка, движения выдавали физически разнузданного, безжалостного человека. Леля в такие моменты желала ему смерти и, наверное, нисколечко бы не пожалела его, если бы он умер.
Благодаря отцу, она ненавидела алкоголиков, так чего же теперь, поперлась кормить этих ужасных людей? Зачем они ей? Как она могла приблизиться к ним? Ну да, не все они похожи на алкашей, но при чем тут она? Нет у нее сил заниматься этими грязными, опустившимися людьми. Нет сил и все тут. Пусть хоть с голоду перемрут, но она к ним больше не пойдет. Хотя живут же они годами в этих гаражах и не помирают, да еще и выпивку как-то достают. Ну вот и пусть, как хотят…
Подумав так, она испытала некоторое облегчение, но все равно до самого вечера на душе ее было тяжело и смрадно от одних только воспоминаний о той мерзости, в какой жили эти утратившие человеческий образ люди…
Через день после кормежки бомжей она встретила случайно возле магазина бомжа-громилу. Тот был пьян, и Леля наивно подумала, что он своими пропитыми мозгами ее не помнит. Но тот почему-то помнил:
– А когда ты нам опять покушать принесешь? – спросил он, в упор глядя на нее мутными глазами.
Леле на мгновенье показалось, что воскрес ее отец. У того, когда он пьянел, были такие же наглые мутные глаза.
– Никогда! – слишком громко, со злостью ответила Леля, и люди, по делам спешащие мимо, с любопытством посмотрели в ее сторону. Бомж попытался преградить ей дорогу, и Леля почувствовала, как внутри ее растет истерическая паника. Именно такую панику в душе она чувствовала, когда отец приходил домой пьяным. Чувство беззащитности, страх, отчаяние… Если бы бомж сказал ей еще хоть слово, то с ней произошло бы наверняка что-то кошмарное. Она уже чувствовала, как в глазах ее темнеет от отчаянного желания прекратить эту власть пьяного мужика. Хотелось разорвать этот плен! Но громила, по всей видимости, не был столь агрессивен, как ее пьяный отец, потому что больше настаивать не стал и просто растерянно развел руки и отошел в сторону, давая уйти дрожащей от отчаяния Леле.
Несчастная зашла в сквер, обогнула детскую площадку и забилась в заросли кустов, где дала волю слезам. Ее все еще трясло, она чувствовала, что никак, никак не может усмирить в себе эту истерику. Да что же это? Почему все так? Отца давно нет, а она до сих пор помнит все ужасы, связанные с ним. Помнит так, будто это было вчера. Это чувство беззащитности, когда ни в туалете, ни в ванной, ни в своей комнате невозможно было расслабиться. Отец в любую минуту мог вышибить дверь, начать орать, ударить, и нигде от него невозможно было укрыться, и никто не поможет, не спасет. Идти некуда, а у мамы на лице страдание и она кричит на отца, кричит и тот бьет ее, таскает за волосы…
Но ведь всего этого давно нет! Этого нет! Теперь она живет одна. В ее уютной квартирке тихо. Очень тихо. Наверное, до конца своих дней она не сможет насытиться тишиной. Тишина. Как она любит тишину! Даже, когда смотрит телевизор, звук включает на самый минимум.
Легкий ветерок шевелил листву, над крышами домов голубело небо. Леля судорожно вздохнула, успокаиваясь. Просто не надо ей было ходить к этим мерзким алкоголикам. А если уж так хочется помогать кому-то, то лучше уж старушкам, или собачкам и кошечкам.
Она вышла из-за кустов на дорогу и сразу же увидела светловолосого соседа, идущего ей навстречу. Ну вот, опять он… А у нее нос, наверное, красный, глаза распухли… Хотя ну его! Зачем он? Идет себе и пусть мимо идет. Сколько их уже мимо нее прошло и пусть! Пусть! Она ценит тишину, а все эти мужчины – от них один шум и гам. И потом, кто его знает, может быть, этот белобрысый тоже алкоголик.
Мужчина приближался, и Леля заметила, что он о чем-то думает, сосредоточенно глядя себе под ноги. Задумчивый и даже вроде печальный… Неужели тоже ипохондрик? Хотя, если вспомнить, каким злым был его взгляд, когда он заметил, что она наблюдает за ним в бинокль, то сразу мысли о его ипохондрии отпадают. Но разве ипохондрик не может разозлиться? Может.
Однако задумчиво-печальный вид светловолосого заинтриговал Лелю. Ее же всегда тянуло ко всякого рода несчастненьким. Правда, она впервые видела этого мужчину в таком духовно-опустошенном состоянии, до этого он вроде никогда не выглядел уныло, наоборот, такой весь красивый и бодрый ходил. В общем, обычный. Даже странно, что она на него внимание обратила. Ведь обычные люди, не вызывающие к себе жалости, ее не интересовали…
Мужчина был уже совсем близко от нее, когда вдруг поднял лицо. Голубые печальные глаза равнодушно скользнули по Леле и снова опустились вниз. Он ее не узнал. Он не понял, что это именно она смотрела на него в бинокль. Он вообще не обратил на нее внимания, будто она пустое место. Леля почувствовала досаду. Она наблюдает за ним, можно сказать влюбилась, а он просто не замечает ее. Какой противный. Ну и пусть. Фиг с ним.
Возле дома к ней под ноги кинулась мяукающая кошка. Тощая, испуганная. Леля вытащила из сумки творог и скормила несчастной почти целую пачку. Та ела с жадностью, время от времени испуганно замирая и прислушиваясь, а потом снова принималась за еду.
– Не бойся маленькая! Не бойся! – приговаривала Леля, подкладывая той новые порции творога.
Бабки, сидящие у подъезда на лавке, неодобрительно смотрели на нее.
– И чего вы кормите этих кошек? – сварливо подала голос одна из них. – Их в подвале знаете сколько? И все больные, лишаястые, блохастые. У людей вон, кто на первом этаже живет, блохи из подвала в квартиры запрыгивают и людей кусают!
– Да! – подхватила вторая бабка. – У меня внука еле-еле вылечили от стригущего лишая. Дите почти четыре месяца в школу не ходило! А все эти кошки!
– И что вы предлагаете? – раздраженно спросила Леля.
– А ничего! Просто кормить их не надо! Пусть дохнут лучше, чем заразу тут разводить! А если жалко, то домой берите их себе!
Но Леля не хотела брать домой никакое животное. У нее год назад умерла ее любимая собака, и боль от потери была такой острой, что она зареклась заводить еще хоть какое-то животное.
– Не буду я никого брать! – сумрачно заявила она. – А вот кормить буду, а кому тут сдохнуть надо, так это вам – все равно никому не нужны, только сидите тут, задницы расплющив о скамейку, и кости всем перемываете!
Она решительно прошла в подъезд мимо ошарашенных ее отповедью бабок. На душе вдруг сразу как-то полегчало. Наверное, это от того, что удалось выплеснуть негативные эмоции. Она ведь всегда такая сдержанная, такая вся правильная и добренькая, но так хочется иной раз врезать, пусть и словом, какому-нибудь зануде! Раньше с ней такое случалось крайне редко, но в последнее время все чаще. Прошлым летом, например, подобное было. Она тогда торопилась на работу и, перебегая дорогу, чуть не попала под колеса иномарки. Сама она быстро пришла в себя, и пока шофер, которому пришлось резко притормозить, оценивал обстановку, успела перебежать на другую сторону. До шофера (это был молодой парень в очках) в это время дошло, что по вине какой-то придурочной он чуть не стал виновником ДТП. Он выразил свое негодование длинным сигналом в спину Леле. Леля остановилась и вопросительно посмотрела на него: чего, мол, надо? Тот возмущенно жестикулировал одной рукой, а другой не переставая давил на сигнал. Люди кругом поостанавливались, чтобы посмотреть на это шоу с нерадивой тетей и психическим шофером. Сигнал орет, шофер жестикулирует и орет, люди рты пораскрывали, а Леля стоит и ей кажется, что она разорвется от этого шума, от этих любопытных взглядов. Она ведь так любит тишину! Тишину и одиночество. Шум от сигнала сводил ее с ума. И тогда в отчаянии она присела, схватившись за подол платья, словно собиралась делать реверанс, и скорчила страшную гримасу шоферу, высунув при этом язык.
И все. Наступила тишина. Шофер перестал сигналить и орать. А Леля почувствовала облегчение. Наконец-то стало тихо. Она развернулась и побежала что есть духу на работу. На душе у нее, от того, что она так быстро, одной только гримасой и высунутым языком смогла добиться тишины, было очень хорошо.
Когда стемнело, Леля вышла на лоджию с биноклем. В светлое время суток она предпочитала теперь обходиться без бинокля, чтобы сосед из соседнего дома не заподозрил, что она снова наблюдает за ним. Хотя зачем он ей сдался, если совсем не замечает ее? Леля решила, что будет смотреть на другие окна, а на его окно даже и не взглянет.
Тишина. Только собаки где-то лают вдали, да за домами слышен шум автострады.
Леля подняла бинокль к глазам и по привычке навела его на окна голубоглазого. Там было темно. Неужели мужчина спит? Леле стало скучно. Она пошарила биноклем по другим окнам, потом посмотрела вдаль, между домами, на светящиеся точки населенных пунктов, и снова взглянула на окна светловолосого. Ничего. Темно и никого движения. Конечно, время почти одиннадцать. Он, наверное, действительно спит уже. Ну и ладно. И вообще, этот мужик надоел. А может, он в отпуск уехал? Ну а что, сейчас лето, пора отпусков. Только когда же он успел? Она ж его видела на улице всего лишь несколько часов назад. Странно.
Леля вздохнула, и в последний раз окинув ночную панораму, зашла в комнату.
На следующий день в окнах соседа тоже было темно. В выходные Леля тщетно вглядывалась в эти окна, но там все было без признаков жизни. Окна были плотно закрыты и зашторены. Наверное, сосед действительно уехал куда-нибудь…
Еще несколько дней понаблюдав за заветными окнами, Леля совершенно успокоилась, и совсем забыла о светловолосом мужчине. Нет его и не надо. Она даже почувствовала какое-то облегчение. Стой теперь с биноклем, сколько хочешь, смотри, сколько влезет на все подряд, и никто больше не будет смущать.
Леля пыталась не обращать внимания на смутное разочарование в душе, и даже печаль. Чего ей печалиться? Она с этим человеком не общалась, не знает вообще, какой он на самом деле. Просто стояла и наблюдала за его жизнью, и привыкла это делать. А теперь от этой привычки приходилось избавляться.
Внезапно Леля с новой силой ощутила всю свою неприкаянность в этой жизни, даже несуразность. Ну что у нее за жизнь? Кормит голубей каждый день, собакам и кошкам частенько таскает еду, ходит на работу, воспитывает там чужих детей и все это вне ее. Там покормила, тут повоспитывала, а на душе так одиноко! И даже мужчина, маячивший еще недавно в окнах соседнего дома, куда-то испарился. Но разве ей нужен, вообще, какой-нибудь мужчина? Неужели нельзя просто жить, радоваться всем этим гулькам, которых она кормила, детям, которых воспитывала? Ну почему ей все время так плохо и одиноко? Мама ей что-то о Боге говорила, о любви к Нему. Но как можно любить Бога? Любовь к Богу слишком абстрактное понятие. И ей совершенно не хотелось вызывать в себе эту любовь осмысленно, путем молитвы и поста, как это делали святые. Не лучше ли любить кого-то конкретного, и через конкретную любовь наполнять свою душу? Люди умирают или предают, говорила мама, а Бог не предает и не умирает. Ну правильно. Как может предать или умереть тот, кто отсутствует, а если и присутствует, то абстрактен, невидим и эфемерен? Хотя Леля все-таки верила в существование Высшего разума, просто этот разум был слишком далек, непонятен и неконкретен для ее души. Загвоздка была в том, что и кого-то конкретного она не любила. Можно, конечно, вспомнить о детях в садике. Да, она их любит, но они все только ее работа, и по-настоящему никто из них ей никогда не принадлежал. Они принадлежали своим родителям, а она так, воспитательница только. Пришла, поработала, ушла. Временное явление в их жизнях. Сидит по вечерам на лоджии с биноклем, наблюдает за чужой жизнью, а своей жизни-то и нет. Одинокая, неприкаянная, никому не нужная, словно бомж. Внешность свою несуразную замаскировала под прической и одеждой, душу свою одинокую запрятала под личиной благополучия. А где оно благополучие? Нет его. И счастья нет. Может, пойти в волонтеры за отказниками поухаживать? Но к отказникам многие идут, а вот бомжами все брезгают. И она в том числе. Да и как ими не брезговать, если они почти все алкаши? А алкашами она не собирается заниматься, даже не то, что не собирается, а вообще не может. Не хочет. Вот с отказниками она бы позанималась, но ей непременно захочется присвоить какого-нибудь малыша, но страшно, что она не полюбит, не справится… Одно дело работать с детьми, весь день тютюшкаться с ними, а потом возвращаться в тишину своей квартирки и отдыхать. И совсем другое дело, когда отдых совершенно невозможен, потому что дите всегда с тобой. На работе дети, дома тоже… Нет, это уже слишком.
Она вспомнила подругу Наташку. Вот бы сейчас увидеться с ней, поделиться как в юности всем, что на душе. Но разве нужна она подруге? У той муж, взрослый сын. Недавно встретила ее, так та летела с сумками, вся такая хозяйственная домовитая. Вся такая при деле, а Леля что? Леля в это время тащила из магазина мослы, чтобы сварить варево дворовым собакам.
– Ой, Леля, Сережа в этом году школу оканчивает. ЕГЭ будет сдавать! Я так беспокоюсь! – поделилась Наташка, остановившись на минуточку.
– Как?! Уже ЕГЭ? – удивилась Леля, разглядывая подругу. Располнела Наташка и выглядит настоящей мамашей. – Так быстро? Он же вот только ко мне в садик ходил! Маленький такой…
– Ничего себе маленький! Восемнадцать лет парню! Время бежит быстро. Кажется, только-только нам с тобой по восемнадцать было.
– Да… Такими дурами мы были! Особенно я!
– Ну не знаю, мой Сережа очень умный мальчик. Сидит, к экзаменам целыми днями готовится, мечтает в медицинский поступить. Такой увлеченный, целеустремленный.
– Да, он еще в садике был очень серьезный, и выглядел даже старше других детей.
– Он и в школе такой был. Учительница нам не раз говорила, что Сережа мой самым взрослым кажется среди одноклассников.
Леля удовлетворенно подумала, что она правильно уловила много лет назад в Наташкином Сереже эту серьезность. И она не удивится, если этот мальчик после окончания университета пойдет еще дальше учиться, получит какую-нибудь ученую степень, займется наукой.
– Ну а ты как? – спросила Наташка. Лучше б не спрашивала. Чего ей Леля могла сказать? Что она тащит мослы для собак?
– Я? Все хорошо, – ответила Леля и сделала вид, что торопится. Они распрощались, и Наташка поспешила дальше по своим делам.
Леля, подумала, что, может быть, зря она тогда ушла от мужа. Ведь больше с тех пор у нее так и не получилось ни с кем. А так, может быть, дети были. Но нет у нее ни мужа, ни детей, ни вообще никого. Даже подруги нет, с которой можно было бы поделиться…
Глава 4
Похолодание все никак не отступало. Уже июнь начался, а ощущение было такое, будто на дворе осень. По серому небу быстро летели мрачные облака. Моросил дождь, холодный ветер пронизывал насквозь. Возвращаясь после утренней смены домой, Леля чувствовала, как порывы ветра продувают ее тоненький плащ. Она тщетно старалась спрятаться от ветра и дождя под зонтом. Что же она так легко оделась? Но кто мог подумать, что поднимется такой сильный ветер и пойдет дождь? Противная промозглая погода.
На лавке в сквере в промокшей насквозь рубашке сидел плотный парень и, обхватив себя руками, дрожал от холода. Спешившая домой в тепло Леля, все же замедлила шаг, приглядываясь к сидящему. Парню было лет тридцать – тридцать пять. Рубашка и брюки сильно изношенные. Бомж? Но от него не было характерного запаха. Парня трясло так, что скамейка дрожала под его телом. Он смотрел перед собой совершенно трезвыми, гноящимися глазами. Бедный, да у него уже воспаление какое-то внутри началось, раз глаза загноились! На улице семь градусов тепла, дождь, а он сидит тут в одной тонкой рубашечке.
– Что случилось? Почему вы тут сидите и мерзнете? – Леля спросила, чувствуя, что совершенно не в состоянии выносить страданий этого человека. Хотелось срочно как-то помочь ему, чтобы он согрелся, обрел приют.
– Д-девушка, ид-дите, и-дит-те… – махнул дрожащей рукой парень.
– А чего вы тут трясетесь? Почему домой не идете? – разве могла Леля спокойно идти мимо, когда тут такое. Да у него зуб на зуб не попадает! – Где вы живете? Вам помочь дойти? Может, позвонить родственникам?
– Н-не… – мотнул он отрицательно головой.
– Но как же? Хоть бы в магазин зашли, там тепло и сухо.