– Точно, – я кивнула еще раз.
– И сколько стоит твоя любовь? – не унимался он.
– Ты, вероятно, обладаешь обостренным зрением, раз так плохо слышишь, – я протяжно выдохнула и улыбнулась. – Тогда читай по губам: Я не продаюсь. И не потому, что у тебя нет такой суммы, а потому что все, что ты можешь предложить мне за деньги, мне не интересно. Все просто. Все очень просто.
Я приподняла бокал, давая тем самым понять, что диалог закончен, и сделала небольшой глоток. Вино слишком благородный напиток, чтобы растворять его в подобных разговорах. Предпочту растворить его на рецепторах своего языка и остаточных красках заката.
“Я всегда ценила материальные блага, но никогда не ставила деньги во главе”, – думала я, рассматривая, как длинные волны света пробираются сквозь толщину атмосферы Земли и острыми перьями разрывают густой натиск наползающей ночи.
Я никогда не стремилась к деньгам, если уж откровенно. И никогда не умела их зарабатывать. Все больше позволяла им догонять меня по дороге к тому, что меня искренне влечет, к тому, что нравится. Для комфортного бытового существования мне не так уж много и надо. Пара уютных бесформенных чехлов из хлопка, пара коктейльных платьев, пара кед и лодочек на шпильке, пару шоколадок, хороший кофе… пара сортов и белое сухое в холодильнике. Игристое. И не очень. Тоже пара. Пусть будет, – под настроение.
Я изучила законы бизнеса. Я даже им занималась. Серьезно и играючи. Но не для того, чтобы в дальнейшем безупречно владеть всеми подходами и следовать им, – вырывать место под солнцем, добиваться, доказывать, побеждать… а для того, чтобы распознавать настоящих мужчин от неудачников. По их же критериям мерки. Бизнес – это мужской мир и, нужно знать его правила, чтоб в нем ориентироваться.
Для того, чтобы уметь отличать настоящих мужчин от клоунов, и окружать себя первыми. Только в таком случае можно оставаться настоящей женщиной, настоящей леди. Как ни крути, по-настоящему женщиной возможно быть только рядом с подобным мужчиной. Это же правило действует и в обратном направление.
Я медленно прокрутила бокал за ножку, с задумчивостью наматывая на его чашу абстракцию пространства.
Поэтому я никогда и не продавалась. Ни телом, ни интеллектом, ни временем. Не ломала и не использовала себя как инструмент с целью достичь материального результата. Имела способность наблюдать, что подобные “поддавки” потом чреваты последствиями и, как правило, оставляют в полном банкротстве. И хорошо знала, что за интересную вкусную идею я отработаю куда лучше, чем за высокооплачиваемую банальность. Был бы в ней смысл. В этой идее. Он всегда был мне крайне необходим, всегда служил мне неким ориентиром. Смысл…
Позднее я поняла, что его нет. Нет никакого смысла. Есть только ты и твои действия. Ты – это твои действия. И даже, если выбор – бездействие, оно на деле тоже оказывается действием. Так как тоже является выбором. В этом тоже – ты. И нет иного тебя. Как и смысла… во всех твоих действиях.
Бокал, наконец, замер в моей руке. Я зажмурила один глаз и приподняла его перед собой, будто оценивая качество намотки… и результат абсолютной бессмыслицы.
Я улыбнулась.
Жизнь нелогична. Правда. И бессмысленна. Можно сколь угодно сопротивляться, придумывать себе правила, запреты, загоняться в движухе или, напротив, запирать себя в бездействие и зарываться на дне, но жизнь всегда возьмет свое. Пока ты жив – жизнь сильнее тебя. И только утратив всякую логику, жизнь обретает смысл.
Я сделала небольшой глоток из бокала и чуть запрокинула голову, прикрывая глаза.
И к этому я пришла позднее. Гораздо позднее…
До того момента я, как и многие, форменно сходила с ума, когда теряла его, теряла смысл. И судорожно бросалась на его поиски. Из крайности в крайность. От дела к делу. От ориентира к ориентиру. Я искала… я искала что-то. Ведь должно же быть в жизни это что-то… Что-то. Что-то большее… чем сама жизнь.
///
Жизнь встретила скользкой прохладой раннего утра, занырнула под волосы на затылке и поползла вверх по свободно закатанным рукавам. Я бесконтрольно вздрогнула, спускаясь по трапу самолета, и сильнее закуталась в тонкий жакет. Едва уловимое облачко, сконденсированное моим дыханием, ненавязчиво повисло в воздухе и медленно растворилось, тонко намекая тем самым о неизбежности приближения холодов. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух будоражит легкие. Холод… пожалуй, самый назойливый компаньон из всех, кого я знаю. И сильный повод, чтобы выжить.
Я выжила. В очередной раз. И очевидно, – из ума.
“Бодрого утра!” – отправила я сообщение, прохаживаясь под окнами его дома. “Если не спишь уже, – спускайся. Подышим свежестью нового дня. И ароматами выпечки. Твоя излюбленная кофейня еще закрыта, но пекарня уже кочегарит вовсю”.
Ответа не последовало. Как и признаков движения в окне. Но я знала, что он не спал. Он давно уже не спал.
Я неспешно прошлась вокруг пруда и присела на скамейку. Некогда Козье болото – место стрижки коз для царского двора, и по совместительству эпицентр криминала середины семнадцатого века. Нынче один из самых богемных районов города со всей присущей тому атрибутикой:
Мужчин в усах с капустой
от не докушанных мясистых щей,
И дам, в ком ботокса неимоверно густо,
что смотрят устрицей из раковин вещей4
Где персонаж известного романа трагически встречается с трамваем. Тем самым, что «поворачивал по ново проложенной линии с Ермолаевского на Бронную». А «в час небывалого жаркого заката» на «аллее, параллельной Малой Бронной улице» встречаются герои…
К слову, трамваи по этим улицам никогда не ходили. С Ермолаевского на Малую Бронную действительно когда-то поворачивал трамвай, но это был резервный путь, который практически не пользовался. А вот герои действительно встречались. И встречаются по сей день…
– Что ты здесь делаешь? – знакомые нотки сарказма сотрясли плотность воздуха.
– Забочусь о твоем идеальном утре, – ответила я, не оборачиваясь. – Оно должно начинаться с чашки крепкого кофе, свежей выпечки и немного испорченной женщины.
– Ни того, ни другого, ни третьего, – ответил он и опустился рядом.
Я окинула его вопросительным взглядом:
– В отсутствие первых двух еще могу поверить, но, чтобы и третье…
Он демонстративно поджал губы и отрицательно покачал головой.
– Что? Не немного? – уточнила я, кивнув в сторону окон его квартиры.
– Неа, – сгримасничал он. – Наглухо. Пробы ставить негде.
– Константин Викторович?! – риторически призвала я. – Что ж вы никак не привьете себе избирательность в данном вопросе!
Он лишь отмахнулся и раскинул руки по спинке скамьи:
– Каждый имеет право на ошибку.
– У тебя по этой части, похоже, безлимит, – усмехнулась я и прилегла головой в область его раскрытого плеча.
– Что правда, то правда! – самодовольно подтвердил он и будто ненароком коснулся носом моих волос.
“Правда”, – улыбнулась я мысленно, поднимая глаза в прозрачное небо.
А правда была в том, что при всех своих возможностях, ты способен купить себе самые пухлые губы глубоко и проникновенно сосущие, терзать любые тела, молодые и сочные, с легкостью выжимать из них весь жизненный сок, а затем с той же легкостью выбрасывать их за ненадобностью. Или просто от скуки. Но ничто из этого не способно забрать тебя в тот космос, в который ты отправляешься, когда мы просто находимся рядом. Как было правдой, что ты не спал, когда пришло сообщение. Ты “доедал” остатки измочаленного тела, а затем долго изучал в зеркале ванны проваленными глазами свой уставший изможденный вид, не решаясь спуститься. Ведь все это время ты неимоверно тосковал по этому “космосу” и одновременно боялся его. Боялся вдруг потерять, боялся разрушить. И это не лишено логики, – сломать ты можешь кого угодно и что угодно. Сломать любой сильный дурак может, а вот починить… починить, – только мастер.
“Ты мастерски выпроводил гостью и все же спустился. И не потому, что нашел в себе достаточно смелости. Нет. Просто сигареты закончились. А ты, когда нервничаешь, всегда много куришь”.
Вот и вся правда.
Я прикрыла глаза и чуть повернула голову, прижимаясь щекой к его руке.
– Ты спишь? – неловко спросил он.
– Почти, – промурлыкала я в ответ. – Я в космосе. Догоняй.
– Я в этом ни черта не смыслю, – буркнул он.
– И не надо смыслить. Здесь мыслей вообще не надо, – снова заулыбалась я. -
– Ты почувствуй. Закрой глаза и почувствуй. “И Моцарт в шуме ветра, и Дебюсси в шуршание крон…”
– Бред, – небрежно буркнул он. – Пустая трата времени.
– В жизни нет пустой траты. В ней нет пустоты. Жизнь либо есть, либо нет. И если она есть, то пустоты в ней нет по определению, – я снова повернула голову и открыла глаза. – Пустота есть в нас самих. Она-то и вызывает это ощущение «впустую потраченного времени», когда вдруг выдается пауза среди череды «жизненно важных дел». Гулким эхом. Импульсом в висках. Сухостью на языке. Вакуумом пространства. Паническими атаками…
– У меня нет панических атак, – резко прервал он. – Я атакую первым.
– И заполняешь пустоту людьми, которых пользуешь, – продолжила я в том же тоне и чуть удобнее переложила голову.
– Могу себе это позволить! – с натиском выдал он и, я буквально физически ощутила его нарастающую внутреннюю нервозность.
“Крошится”, – думала я, прищуриваясь от бликующего на воде солнца. “Крошится – да, но не разрушается. Такого не разрушить”.
– Я, вот, одного не могу понять, – начала я размышления вслух. – У тебя же есть дочь. Сколько ей? Почти двадцать? Или около того. Совсем взрослая уже. И красивая. Ты не боишься, что с ней обойдутся так же?
– А, ведь, скорее всего так и обойдутся, – продолжала я, не дожидаясь ответа. – Влюбится дочь до беспамятства в какого-то нищеброда, уедет за своим счастьем с ним в какую-нибудь дыру… Он будет прикладываться к бутылке, к ее милому личику время от времени, – в порывах неважного настроения. И подсадит на наркоту…
Я прервалась, сглатывая расщепленную порцию яда. На кончике языка уже ждали своей очереди еще пара ярких и прозаичных картинок, но я все же остановилась… и судя по его реакции, – вовремя. Он резким движением выпрямился, буквально скидывая меня со своей руки.
– Боюсь! – зарычал он мне в лицо, когда я повернулась. – Боюсь до черта! Все эти выселки на обучение то в Англию, то в Швейцарию… как ты думаешь? Попытка оградить ее от этого. Сколько я всего этого насмотрелся! Всего этого… – он запнулся, будто искал подходящие слова. – Столько этого блядства! Сколько им пользовался сам! Сколько всего сам творил! Тебе не передать! Да, ты и не представишь даже! – он содрогался всем телом, едва сдерживаясь, чтобы не сотворить нечто непоправимое и в мой адрес. Но сдерживался. Но все же сдерживался…
Я сидела неподвижно. И понимала, что сама того не ожидая, сковырнула сейчас нечто особенно болезненное. Попала, как говорится, в самое яблочко.
– Я оградить ее хотел, – рычал он с новым усилием. – От всего этого. От участи ее матери. От себе подобных. Думал, там другие люди, другой уровень – все иначе. Думал… – с рывком отчаяния он пнул ногой лежавший на земле сучок и безвольно опустился на спинку лавочки.
– Чего боишься, то тебя и накрывает, – сделала я попытку погасить пожар.
– Уже накрыло. Сполна, – ответил он безвольно и уставился в пространство перед собой.
Я осторожно подсела ближе и положила ладонь ему на плечо. Он рефлекторно дернулся, но отстранять мою руку не стал. Лишь еще больше обмяк и ссутулился.
– Что ты носишь там в себе? Поведай, – обратилась я.
– Тебе это зачем? – цинично бросил он.
– Мне не безразлично, что с тобой происходит. Что там за камера пыток, в которую ты сам себя заточил? – я указала в область его солнечного сплетения. – Рано или поздно тебе потребуется вытащить ее содержимое наружу. Ты не сможешь всю жизнь носить это в себе. Тебе придется поделиться, высказаться. Так кому, если не мне?
Он продолжал сидеть неподвижно и таращиться перед собой. Я смотрела на него безотрывно, мне становилось не по себе…
Есть такой особый вид боли. Она проникает и становится частью, почти родной. Она прорастает в нейронные сети мозга, сворачивается клубками спазмов на теле и оседает хроническим неврозом. От нее невозможно избавиться. Ее можно лишь заглушить на время. Или же вырвать, ампутировать, прижечь… пока она не отравила весь организм. Но на это нужно найти смелость. И мужество. Много смелости. И много мужества…
– Исповедь, говорят, приносит искупление, – неловко заговорил он. – Мне же содеянного не искупить.
– Что произошло? – уже с напором я повторила вопрос.
– Она покончила с собой, – сказал он.
И я буквально физически почувствовала, как в нем что-то оборвалось. Я не знала, чем ему помочь. Не знала, нужна ли ему была эта помощь. Я лишь смотрела на него с сочувствием. Смотрела так, будто клала ласковую руку на его плечо. Плечо палача, которому внезапно выдалась минута передышки в своем отточенном ремесле.
С минуту он продолжает сидеть неподвижно, затем резко вспыхивает под моим взглядом и поднимает глаза. Во всем его существе читается подавленное бешенство. Он смотрит на меня с приступом ярости и явно жалеет… жалеет, что не прикончил меня ранее. И сразу.
Я понимающе киваю головой, принимая его взгляд.
Война… Война. Он не может без сражения. Не может без войны. Поэтому он везде и во всем ее ищет. Везде и во всем ее находит. И повсеместно выбирает ее. Сама суть его – это война, в которой он отчаянно сражается за себя. Ведь всякий раз, уничтожая очередного врага, он уничтожает в нем свой собственный страх, состояние собственной паники и неизвестности.
“Говорят, самоубийство – это удел сумасшедших… но какое это теперь имеет значение», – думала я, снова поднимая глаза выше линии горизонта. «Если человек – это узел нейронов, плетеный своим собственным восприятием и отношениями, то что же там могло происходить – внутри этой маленькой вселенной, что она отважилась на подобное? Что там могло так запутаться? Что там могло оборваться? И как это измерить? Как измерить человека? И чем?”
Я блуждала глазами по бескрайней синеве будто в поиске ответа. Небо было голубое. Чистое и прозрачное. Ни облачка. Лишь едва уловимый холодный глянец игрался в оттенках отблеском заточенного ножа.
“Говорят, все душевнобольные отчаянно мечтают о покое. Говорят… Что ж, пусть сегодняшнее утро принесет этой девочке с большими отцовскими глазами абсолютное упокоение. И безмятежность. А тем, кто все еще находится здесь – придаст силы оставаться. И двигаться дальше”.
– И куда ты теперь? – спросил он, когда я поднялась со скамейки с готовностью уйти.
– В небо, – я мягко улыбнулась в ответ и взглядом указала наверх. – Пойду учиться на пилота. Уже присмотрела подходящий АУЦ…
Он прыснул идиотским смехом, не дослушивая, и покачал головой:
– Детский сад! У тебя ничего не получится.
– Возможно, ты и прав, – пожала плечами я. – А возможно, и нет. Я все же попробую.
///
– Вы когда-нибудь причиняли себе вред? – поинтересовался доктор-психолог, перелистывая папку с моими заключениями явно успевшую потолстеть за дни обследований.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
