Страница 2 из 2
– Дык… У нашем селе, идрить ево туды…
Раздался звонок. Дядька, вздрогнув, запнулся и побагровел ещё сильнее. Загребущий схватил трубку.
– Слушаю! Я, а кто ж ещё?! Ага… Помню, помню… Да, и ту, кудрявую, прихвати! К восьми буду в сауне, как штык!.. Всё, давай, важные вопросы решаю…
Сельчанин вскочил со стула и выхватил трубку у Пал Саныча, но тот, не обращая внимания, уже звонил по мобильному.
– Алло, Антон! Давай, заводи ласточку и гони в «Элитный»! Возьми штук пять того коньяка, что в прошлый раз… Ага… Ну, и этих там… конфет шоколадных…
Дядька, ошалело глядя на Загребущего, попытался что-то крикнуть, но из горла вырвалось лишь нечленораздельное хриплое сипение. В сердцах, плюнув на пол, он отфутболил сапогом стул, перетянул хворостиной по столу и кинулся прочь, на ходу вышибив плечом дверь.
Всё это время Пал Саныч не переставал давать указания по телефону:
– … Да, да… И, смотри, не забудь ящик пива!.. Рыбу вяленую у Егорыча возьмёшь… Как обычно, ты знаешь… Давай, Антоша, в темпе вальса, чтоб через час всё было готово!.. Давай, давай…
Загребущий закончил разговор, схватил бумагу, принялся что-то карябать и не поднимая головы, произнёс:
– Вы продолжайте, милейший, продолжайте… – Спрятав листок в папку, Пал Саныч недоумённо завертел головой. – Вот те раз!.. И где он? Вот, что за народ, а?! Как с таким народом найти общий язык? А ведь буянил там, жалобу подать грозился, мол, дело важное у него, и не терпящее никаких отлагательств! А сам? Попыхтел, попыхтел, и убёг!.. Ну, что ж ты будешь делать с ними!..
Разочарованно покачав головой, Загребущий нажал кнопку вызова на коммутаторе.
– Юля, сваргань-ка мне чаевского на отходную! И меня ни для кого нет!
Пал Саныч достал из ящика глянцевый журнал, устало откинулся на спинку кресла и, протяжно зевнув, стал рассматривать иллюстрации довольно пошлого характера.
Портрет соперницы
– Срамота какая! Ах ты, пёс похотливый! На старости лет совсем стыд потерял! У-у, гад бессовестный! Вот я тебя сейчас отхожу по мор-де твоей нахальной! – Евдокия Мироновна бранилась так, что забористая ругань была слышна по всей округе.
Её супруг, Кузьма Афанасьевич, которого в деревне звали просто – Дед Кузьма, сидел в углу печи, виновато опустив голову и потирая ушибленное плечо. Окно в доме было распахнуто, поэтому все ругательства Евдокии Мироновны выскакивали в него и с весёлым звоном разбегались во все стороны.
– Вот так разошлась Мироновна, – гудели мужики, лениво перекидываясь в карты за кособоким столиком у дома культуры.
– Получит сегодня дед Кузьма! Интересно, что это он такого отчебучил? – перешёптывались бабы у колодца.
Евдокия Мироновна и Кузьма Афанасьевич жили бок о бок уже пятьдесят лет. Любой в деревне знал, если Евдокия Мироновна вдруг захворает, то дед Кузьма тут же мчится в город за лекарствами для своей «любезной» – так он уважительно называл супругу. В городе дед Кузьма, конечно же, заглядывал в пивбар, но без фанатизма, не упивался там. Порой Евдокия Мироновна даже не замечала, что муж принял на грудь, если тот не дыхнёт вдруг на неё случайно.
Евдокия Мироновна тоже выхаживала супруга со всей любовью и вниманием, когда его хворь какая одолевала. «Ну, а кто его, шалопута старого, досмотрит? Я полвека с ним маюсь… Привыкши ужо», – говорила она односельчанам, торопливо шагая домой с автобусной остановки и волоча огромные сумки с продуктами из города.
Дед Кузьма совсем не держал зла на супругу за редкие взбучки. «Ты, главное, знай, в каждой хате должно иметься своё мочало, чтоб бабе было куда выплеснуть и, чтоб енто мочало всё впитало и смолчало. Тогда будет порядок. Ну, а как по-другому? Бабам нужна разрядка, как ни крути!» – поучал он молодого соседа Ваську, недавно обзаведшегося семьёй. И Васька согласно кивал, не сомневаясь в мудрости Кузьмы Афанасьевича.
Этим вечером Евдокия Мироновна разряжалась, как никогда – долго, громко и обстоятельно, а всё вот из-за чего. Дед Кузьма в последнее время крайне увлёкся живописью.
– Душа отдыхает, глаз радуется… Чем же плохо такое занятие? Сплошь умиротворение, – в очередной раз оправдывался он перед женой, устанавливая мольберт, который сам смастерил однажды в сарае.
– Ой, вы только гляньте, Михейланжело тут выискался! – посмеивалась над супругом Евдокия Мироновна.
Однако позже, прохаживаясь по комнате, она заметила, что Кузьма Афанасьевич прикрывает свою работу от её глаз старой скатертью. Остановившись, Евдокия Мироновна подбоченилась и подозрительно спросила:
– А ну-ка, дружочек, покаж, чаво там прячешь?
– Чаво, чаво… Ничаво! Ты иди своими делами занимайся, вдохновение мне тут не порть, – пробубнил художник.
Евдокия Мироновна, почуяв неладное, проворно сдёрнула скатерть с мольберта и охнула, увидев на холсте Зойку Фадеиху, односедьчанку свою, только лет на пятьдесят моложе. И голую. Абсолютно голую…
Когда-то Зойка крутила с Кузьмой шуры-муры. Он как раз из армии вернулся – красивый, статный, в глазах огонь. А шутки какие шутил! Причём, никогда не повторялся! Влюбилась в него Евдокия без памяти. Стала Зойке соперницей и увела таки у неё Кузьму. Да не просто увела, а сразу под венец.
Теперь же Евдокия Мироновна, обхватив руками голову, стояла перед этим похабным творением не в силах отвести ошарашенный взгляд. Очнувшись, она подскочила к столу, схватила скалку и принялась охаживать супруга, который бросился наутёк, забившись в угол возле печи. Там, потирая ушибы, он молчал и понуро слушал, что была готова сделать с ним его «любезная».
Евдокия Мироновна ещё какое-то время покричала, поплакала, и стала накрывать на стол. Она нарочито гремела посудой, давая понять, что обида ещё никуда не делась.
– Хорош ужо там крыться, иди ужинать, – холодно позвала она супруга.
Кузьма Афанасьевич осторожно встал и, сделав шаг, вдруг покачнулся. Согнувшись, схватился за грудь. Евдокия Мироновна бросилась к мужу, подхватив его под руки, уложила на диван. Бегом принесла стакан воды. Сунула в рот супругу две таблетки, дала запить. После этого она поднесла к дивану мольберт и поставила напротив. Присела рядом с мужем, поглаживая его по руке.
Жгучая боль потихоньку отступала. Такие приступы случались и прежде. Кузьма Афанасьевич из-под полуприкрытых век смотрел на выразительное лицо на портрете, на округлые черты тела и, откровенно говоря, был полностью удовлетворён своим произведением.
Евдокия Мироновна тоже, взглянув на портрет, прошептала:
– Всё-таки, красиво получилось, Кузенька… Талант у тебя… Только она тогда полнее была! Много полнее, слышишь?!
Тишкина судьба
У Марфы Антоновны жила собака-дворняга Тишка, которая уж очень любила предаваться глубоким раздумьям о своей Горькой Доле, забравшись в уютную, хоть и обветшавшую будку и, положив высунутую голову на лапы.
Горькая Доля так похожа на жадную хозяйку, которая в последнее время совсем редко подкидывала ей аппетитные косточки. Причём, так редко, что, сдавалось, будто женщина выдирала эти косточки прямо из себя. А по-другому никак не получалось описать её непомерную жадность. Именно так и Горькая Доля заправляла счастливыми минутами Тишкиного существования – как лакомыми косточками. Подбрасывала пару штучек, мелких, начисто обглоданных, и считала себя чистенькой. А Тишка аккуратно и трепетно хватала их своими источившимися зубами и просто не верила такому счастью! Она целый день смаковала и вылизывала их до блеска, а потом прятала. На долгую память, так сказать. Это для того, чтобы через пару месяцев откопать и вспомнить, как это было чудесно. И снова закопать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
