Плеснув в бокал самбуки, я позвонил Савину, дальнему знакомому, который держал за городом собачий питомник, где размещались сотни отловленных дворняг.
Деятельность этой организации щедро финансировалась государством, но красиво все было только на бумаге, где значилась большая команда профессионалов, хорошо оборудованное помещение, транспортные, медицинские и прочие расходы. А главное – шестизначные суммы на покупку корма: после стерилизации и кастрации собак необходимо содержать в благоприятных условиях и хорошо кормить, чтобы восстановление проходило скорее.
На деле же ничего этого не было. В питомнике трудились ветеринар без лицензии, вечно беременная бухгалтерша, трое здоровенных парней, больше напоминающих телохранителей, чем ловцов, и сам Савин, выполнявший роль администратора. Помещение представляло собой старый заброшенный детский сад без окон, дверей, отопления и нормального туалета. Собаки лежали где попало и гадили там же, если было чем: кормили их редко.
Савин с радостью принимал помощь волонтеров, пожертвования от небезучастных граждан в виде денег и корма, а порой просил друзей и знакомых завозить ему всякие пищевые отходы, из которых варил кашу и скармливал дворнягам. Те ели и не жаловались.
Вот и я решил сварганить сорокалитровую кастрюлю макарон по-флотски из человечины и итальянских спагетти, которые Вера очень любила и закупала их, как бабки в кризис – соль, сахар и гречку.
Однажды я читал интервью «речного монстра», маньяка по имени Артур Джон Шоукросс, где меня заинтересовал такой момент:
«Меня спрашивают: убивал ли я? Да, намного больше, чем способен это сделать один человек! Говорят, я вкусил человеческой плоти. Вспомните историю, и вы увидите, что человек охотился на человека (до сих пор в некоторых отдаленных частях мира). Подумайте о животном, которого мы называем свиньей или кабаном. Почему в некоторых книгах сказано, что мы не должны есть его? Потому что на вкус оно напоминает человеческое мясо. Я ел плоть мужчины или женщины… Итак, в следующий раз, когда кто-либо из вас сядет есть бекон, ветчину, вкусное сочное жаркое в горшочке или свиную отбивную, подумайте о вкусе, аромате человеческого мяса. Но это воздействовало на меня только тогда, когда я становился очень зол, – голод хищника».
Голода хищника у меня не было, а вот научный интерес имелся в полном объеме.
Я извлек из бедра курьера небольшую вырезку и поделил ее на три части: первую запек в духовке с медом, чесноком и соевым соусом, вторую пожарил на сковороде с перцем и солью, а последнюю сварил без приправ.
Чуть ли не с закрытыми глазами и зажатым носом я проглотил, практически не жуя, первый кусочек. Но кроме легкой сладости, ничего не почувствовал. Впрочем, на большее я и не надеялся, учитывая наличие меда в маринаде и коньяка в виде аперитива и дижестива. Нужно было это, в основном, чтобы преодолеть отвращение. В следующий, жареный, ломоть я вгрызся основательно, что далось не так-то легко: по консистенции он напомнил мне старую говядину или даже конину. Но не по вкусу. Вкуса я вообще почти не почувствовал.
Вареный, самый маленький, кусочек я сразу же выплюнул в кастрюлю, едва положив в рот. Ни вкуса, ни запаха у него не было, а по ощущениям – слизень какой-то.
Больше подобных экспериментов я не проводил.
В два захода я отварил мясо, смешал с лапшой и получил практически полную кастрюлю вполне аппетитных харчей. Для голодающих дворняг – точно. Кости хорошенько очистил и просушил в духовке, череп разобрал с помощью молотка, и все вместе укомплектовал в старую челночную сумку.
Что интересно, за время готовки я не почувствовал ни одного отвратительного или раздражающего запаха, хотя предполагал, что смрад будет тот еще.
В два часа ночи я упал на диван, а очнулся только к обеду. Жутко хотелось пить и умереть. Полтора часа я отмокал в ванне, где вчера купался мой гость. Только тогда я начал осознавать, что произошло накануне.
Удивительно, но главным откровением для меня стало не убийство и возможные последствия. Больше всего я был поражен тем, что вчера, не задумываясь ни на секунду, сел за руль и помчался за кастрюлей, чувствуя себя абсолютно трезвым, хотя весь день мешал пиво, самбуку и коньяк.
И обеспокоило меня не само вождение в нетрезвом виде – такое случалось не раз. Безумие в том, что меня могли остановить ребята с полосатыми палками и заподозрить что-то большее, чем нарушение карантина в таком нелицеприятном и асоциальном виде.
Радует, что ни один патруль мне на пути не встретился. Видимо, все отчаянно праздновали Пасху.
– Отвратно выглядишь, – съязвил Савин, когда я выгружал из «нивы» увесистую кастрюлю.
– Потому что всю ночь варил вот эти деликатесы, чтобы твоя животина совсем тут с голоду не подохла, – прохрипел я.
Савин отвязал веревку, державшую крышку, и открыл кастрюлю:
– Вкусно пахнет. Не жирно ли будет сукам жрать макароны с тушенкой?
– Это не тушенка, – огрызнулся я, сам не понимаю почему. – Это свежий ягненок. Жену хотел порадовать на день рождения. Приготовил побольше, но мы разругались, и вот осталось чуть-чуть. А мне из города уехать надо – жаль оставлять, боюсь прокиснет.
– Хорошо у тебя, похоже, супруга кушает, раз ты ей в таких объемах вермишель элитную варишь, – прокряхтел Савин, пытаясь приподнять кастрюлю, отчего его сухое вытянутое лицо стало таким же красным, как его спортивный костюм. – Я бы тоже от такого не отказался.
– Так угощайся, тут на всех хватит, – бросил я и уже собрался уходить, но как бы невзначай добавил: – Слушай, тебе айфон новый не нужен? В пленке, чек есть, все дела.
– А зачем он мне? – насторожился Савин.
– Представления не имею, – бросил я как бы безразлично, – мое дело предложить. Говорю, с женой разругались, а может, и разошлись вообще, а телефон я ей подарить хотел. Но теперь обойдется. Звонил в службу поддержки, а там сказали: чтобы вернуть телефон обратно, придется душу дьяволу продать. Я уезжаю – деньги нужны, вот и решил скинуть по-быстрому. За полцены отдам.
– А может, ты завалил эту свою жену, на макароны ее пустил, а телефон мне загнать пытаешься? – усмехнулся Савин.
– А если и так? – бросил я и пристально посмотрел ему в глаза, отчего он нехотя моргнул, хоть и пытался держать взгляд. – Тебя это волнует?
Савин промолчал.
– Ладно, не хочешь – найду покупателя в интернете. Вмиг заберут «одиннадцатый» айфон за сорокет…
Савин не смог совладать с соблазном и забрал телефон, удовлетворившись моим сарказмом. Лишних вопросов он тоже задавать не стал, отчасти потому, что ему было наплевать, отчасти чтобы поскорее избавиться от меня и не сорвать выгодную сделку. Для меня она, конечно, была далеко не выгодная, но деньги требовались срочно.
Рядом с домом я забежал в «Пивной островок» и взял пару литров разливного и чехонь.
Спустя два бокала темного пива и одну распотрошенную тушку рыбы я вышел в подъезд и поднялся на этаж выше. Постучал в квартиру, где бесконечно долго длился ремонт. Открыли все те же два работника неизвестной национальности.
– Привет, – сказал я и зашел в квартиру.
– Здравствуйте, – ответили ребята.
Я огляделся в надежде увидеть полную разруху, но оказалось, что ремонт почти закончен. Пол везде был покрыт паркетом, кроме кухни, но и там уже все было готово, чтобы клеить плитку.
– Предложение такое. Я даю вам двадцать тысяч рублей, а вы снимаете половину бетона на кухне. Я туда положу один мешок, который вы потом снова зальете цементом. Договорились? – безапелляционно выдал я.
– Зачем? – несмело спросил тот, что постарше.
– Вопросов вы не задаете, – сказал я и протянул пачку тысячерублевых купюр. – Этого хватит, чтобы вам было спокойно на душе.
В этот же день они расколупали полкухни, а вечером, когда я привез два мешка цемента и один песка, мы уложили пакет с костями между строительными направляющими, чуть-чуть утрамбовали содержимое кувалдой и залили все цементом.
Темная философия
На этом история с первым идеальным убийством завершилась, а мне нужно было развеяться и провести время вдали от дома. Запихнув с большим трудом все пожитки Веры в «ниву», я поехал в Самару. Из своих вещей взял только пару комплектов одежды, ноутбук и желтое обмундирование курьера.
Выехал утром, а приехал к вечеру следующего дня, останавливаясь только на заправках и переночевать в Химках.
Протащившись через всю Самару, я прибыл на самую окраину города в поселок Красный Кряжок, прозванный местными жителями «Кореей». Ни то, ни другое название мне никогда не нравилось.
Возле одноэтажного дома из белого кирпича, огороженного зеленым забором, я вывалил весь Верин скарб и написал ей, чтобы поторопилась: местные цыганята, как сороки, уже начали поглядывать на туфли в стразах, платья в блестках и прочие мерцающие в закатном свете вещи.
Я переехал через железнодорожные пути и остановился около ветхого деревянного домика своего отца. На выцветшей табличке значилось: «Эльтонская, 13д». Никогда не понимал, откуда взялась буква «д». Ведь не было ни 13а, ни 13б, ни 13в, ни 13г. Я достал черный маркер, уже много лет лежавший в бардачке без дела, и дорисовал маленькую букву «а». Получилось «Эльтонская, 13ад». Вот теперь порядок.
Я толкнул незапертую деревянную дверь и зашел в небольшие сени. В нос ударил запах куриного навоза: после моего отъезда отец держал здесь с десяток несушек.
Следующая дверь, обитая дерматином, далась не так легко. Замок, видимо, проржавел, и ключ, который я так и не решился выкинуть за годы жизни в Питере, никак не хотел поворачиваться. Спасла «вэдэшка» – неотъемлемый элемент любого набора инструментов, как в автомобиле, так и просто дома.
Если бы я снимался в фильме большинства современных отечественных режиссеров, то по сценарию мне бы следовало посмотреть в камеру и торжественно произнести вышеуказанную фразу, держа сине-желтый баллончик так, чтобы отчетливо виднелась надпись: WD-40. Отличная получилась бы реклама. Все лучше, чем рекламировать водку и слабоумие.
Я вошел внутрь. Желтый короб бросил на пол в прихожей под дощечкой с крючками, на которых висели какие-то лохмотья, лет двадцать назад походившие на одежду. Прямо – небольшая кухонька. Налево – просторный зал, служивший также столовой и спальней. Хрипло щелкнул выключатель: электричества не было.
В хорошо освещенной дневным светом комнате пахло детством, пылью и ностальгией. А ностальгия отдает душевными муками, подвальной плесенью и перегнившими яблоками, рассыпанными по всему двору.
Я выглянул в одно из четырех окон: яблони уже отцвели.
В доме все было так же, как десять лет назад, когда я уехал в Питер: посреди комнаты – большой прямоугольный стол, слева – шкаф с книгами, диван и два окна, справа – огромная кровать родителей, за ней сервант с жалкими остатками посуды и фотографиями, потом моя койка, с мерцающими над ней разноцветными узорами ковра. В стене напротив входа еще два окна, а между ними огромный квадратный телевизор на тумбочке. На окнах белые занавески. На столе белая вязаная скатерть. На стенах побелка.
Я подошел к шкафу и провел рукой по корешкам маминых книг. Алигьери, Ахматова, Бёрджесс, Боккаччо, Булгаков, Воннегут, Гессе, Гомер, Гончаров, Грибоедов, Дарвин, Дик, Достоевский, Драйзер, Дюма, Есенин, Ильф и Петров, Киплинг, Купер, Ленин, Лермонтов, Маркес, Маркс, Маяковский, Набоков, Некрасов, Ницше, Оруэлл, Пруст, Рабле, Сартр…
Вот! То что нужно.
Я вытащил томик Жан-Поля Сартра. На синевато-серой обложке столбиком значилось: «Тошнота. Рассказы. Пьесы. Слова». Я читал его еще в школьные годы. «За закрытыми дверями» перечитывал не один раз, пока жил с Верой. Пришло время освежить в памяти «Тошноту».
Только я открыл первую страницу, как услышал скрип калитки, выглянул в окно и увидел парня с лицом мертвеца. Судя по тому, что двор и дом были в идеальном состоянии, вряд ли это чудо наведывается сюда часто. Значит, пришел ко мне.
Я положил книгу и вышел на улицу.
– Приветствую, – произнес я нейтрально.
– Здорово, – отозвался он, стараясь выглядеть максимально непринужденно и высокомерно, что получалось отвратительно. – Я Костя, брат Веры.
Безликие стоптанные кроссовки, синие джинсы, протертые временем, а не во имя моды, серый вязаный свитер. Лицо у Кости было опухшим и обвисшим, хотя сам он чуть ли не в два раза тоньше меня. Красные потухшие глаза, половины зубов нет. Я знал, что Косте чуть больше двадцати. Выглядел он словно труп сорокалетнего алкаша.
– Ты ко мне? – поинтересовался я.
– Да! Перед Верой извинись.
Он замялся. Хотел еще что-то сказать, но не хватило то ли смелости, то ли словарного запаса. А скорее всего, Костя был просто не в состоянии нормально разговаривать: его лицо, освещенное красными закатными лучами, бережно хранило отпечаток бесконечного похмелья.
У меня тоже не было желания общаться с Костей. Я закрыл дверь и вышел со двора.
– Обязательно, – бросил я, не оборачиваясь на незваного гостя, сел в машину и поехал в центр.
Самара. Город призрачных воспоминаний, надежд и разочарований. Примерно сорок лет назад мой отец бродяжничал по стране на мотоцикле, подрабатывал где придется, подворовывал что плохо лежало и жил за счет дам, которых легко охмурял. В Питере на одной из квартир, где собиралась местная богема, он познакомился с длинноногой блондинкой, моей будущей матерью.
На той же квартире они зачали меня. Бабушка была против этого союза и настаивала на аборте, но мать не согласилась и позволила отцу увезти ее в эту дыру, куда сейчас вернулся я. В Самаре они сыграли свадьбу. Она – в первый раз. Он – в третий.
Когда мне было двадцать пять, мать умерла, а отец с усиленным рвением принялся спиваться. Тогда я и переехал в Питер на квартиру к бабушке, а через два года не стало и ее. Я сошелся со своей первой женой, но спустя три года развелся и вернулся в Самару, чтобы развеяться.
Здесь я познакомился с Верой, поселившейся с родителями и младшим братом Костей на «Корее» после переезда из Сызрани. Через месяц я забрал ее в Питер, где, не прошло и полгода, мы поженились.
И вот я снова в Самаре. Круг замкнулся: бесконечно длинный змей, кусающий себя за хвост. Все повторяется. Мы бродим, и бродим, и бродим по кругу. Из поколения в поколение, как члены рода Буэндия.
Когда я уезжал, запомнил Костю живым юношей с сияющими глазами. Он носил модную одежду и мечтал стать диджеем. А стал ходячим мертвецом. Большинство моих друзей постигла та же участь: кто-то спился, кто-то умер, один знакомый четвертый раз на зоне, второй лишился ног от переизбытка наркотиков, третий ушел служить по контракту и не вернулся. Если бы я не свалил, тоже давно бы сгнил. Я это называю: забрал район.
Отец же мой только пил, поэтому дожил до семидесяти и умер полгода назад. Костя, видимо, травится чем-то посильнее.
Я остановился на улице Куйбышева рядом с Ленинградкой – местной пародией на Арбат. Машину припарковал вдоль дороги.
Шагая по прямоугольной плитке, я внимательно изучал прохожих. Официально ограничения еще не сняли, но на улице людей хватало. Одни гуляли и о чем-то непринужденно болтали. Другие фотографировались в последних солнечных лучах. Третьи слушали уличного музыканта.
Рядом с фонтаном что-то громко обсуждали ребята студенческого возраста. Я прислушался. Один предлагал пойти на набережную и прогуляться вдоль Волги. Второй настаивал на том, что сначала нужно купить шаурмы. Третий хотел кофе. Девушка с дредами убеждала всех пойти на какую-то арт-выставку. Девчонка в черных широких джинсах и футболке с фотографией Курта Кобейна молча стояла рядом и смотрела в никуда, будто в трансе. Тушь вокруг ее глаз была размазана: то ли плакала, то ли это такой странный макияж. Еще двое парней тоже о чем-то галдели, словно на чужом языке.
«Никакой организации», – подумал я и пошел дальше.
Было довольно тепло, но руки леденели даже в карманах олимпийки: чувствовался озноб и какая-то тяжесть, будто я отравился. Так бывает еще, когда очень проголодаешься. Я остановился у ближайшей будки с хот-догами.
– Маску оденьте, пожалуйста, – с улыбкой произнес тощий паренек с неравномерной растительностью на лице, которую он пытался выдать за бороду.
– Наденьте, – пробурчал я, безрезультатно шаря по карманам: обмундирование курьера осталось в коробе дома.
Через дорогу сидела женщина на раскладном стуле перед низким пластиковым столом. Рядом стояла табличка: «Маски по сто рублей».
Я подошел к ней и оглядел ассортимент: в основном черные с цветочками и неопределенными принтами со всяческими улыбками. Я попросил обычную медицинскую за сорок.
Женщина достала целлофановую упаковку, послюнявила пальцы на руке без перчатки и выудила бело-голубую маску. Затем этой же рукой взяла у меня полтинник и отсчитала десять рублевых монет из потрепанного кошелька.
– Верх абсурда, – произнес я со злобной усмешкой.
– Что? – изумилась продавщица.
Я ничего не ответил. Взял маску, купил хот-дог и подошел к статуе Дяди Степы, на фоне которой фотографировалась женщина. Но фото, наверное, будут видны только ноги гигантского бронзового милиционера.
Этот здоровяк внушал доверие и спокойствие. Будто он – все, что нужно нам, людям. Он решит любой вопрос. Покажет, куда идти, на кого учиться, где работать, кого любить, кого ненавидеть. Он знает все. Он большой и сильный. Смелый и опытный.
Так дети думают о взрослых, боготворят их и мечтают стать такими же величественными. А потом вырастают и превращаются в бесформенную массу, не способную самостоятельно принимать решения. Они вдруг осознают, что взросление само по себе не делает умнее, сильнее, значительнее. Родители, воспитатели, учителя, директора, правители лишь играют отведенные им роли. Они не выбирали этот путь – как-то само так получилось. Все в этом мире случается само по себе, а право выбора и способность принимать решения – лишь иллюзия.
Я снова вспомнил тех ребят, которые никак не могли определиться, куда им пойти. Они там могут бесконечно спорить, пока либо не разбредутся в разные стороны, либо не найдется кто-то, кто скажет, что им делать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
