Едва я вышел на вокзальную площадь со своим типовым фибровым чемоданом, как меня со всех сторон окружили афиши.
«Дикарю» спешить не обязательно, и вместо железнодорожной кассы я очутился у театральной.
В очереди как раз передо мной стояла белокурая девушка, с глазами, способными зажечь даже ржавый примус. Она нетерпеливо по-детски вытягивалась на мысочках и заглядывала через стекло на тающие прямо на глазах билеты. В руках у нее был абсолютно такой же типовой фибровый чемодан, как и у меня.
– Вы не москвичка? – полюбопытствовал я.
– Не мешайте, – сказала она, не оборачиваясь. – Ой, неужели не достанется?
– Значит, тоже проездом, – не сдавался я.– Может быть, вместе?
Девушка вскинула брови и посмотрела на меня, словно оперный тенор на частушечника из самодеятельности.
И тут к заветному окошечку полез краснолицый здоровяк в шляпе из какой-то дикорастущей соломы.
– У меня записка от Льва Сысоевича! – кричал он, расталкивая очередь.
– Ну вот, теперь уж наверняка не хватит, – занервничала девушка.
Человек я весьма не храбрый, но тут почему-то швырнул чемодан на землю и бросился наперерез нахалу. Заметив, что мы явно не сходимся с нахалом в весовых категориях, девушка оставила свой чемодан и поспешила мне на помощь.
– Гражданин, у вас совесть есть? – сказал я, выпятив грудь барабаном.
– Нет, – оказал он, размахивая какой-то бумажкой, похожей на лист прошлогодней капусты. – У меня есть право.
– Уберите вашу ломбардную квитанцию в карман, – cказал я.
– Нет, лучше я «уберу» вас, – закипел здоровяк. Пока мы препирались, девушка заполучила билеты и пошла к стоянке автобуса. Оставив на память здоровяку пуговицу, я ринулся ей вслед. Но поздно. Автобус только презрительно фыркнул и тронулся с места. Я побежал рядом, барабаня пальцами по стеклу. Пассажиры смотрели на меня с настороженным любопытством. Но она демонстративно отвернулась. С расстройства я плюнул на тротуар. Уплатил штраф и поехал в гостиницу. Там я открыл чемодан и зашатался от изумления. Мои зеленые ласты превратились в голубые босоножки, подводное ружье – в набор косметики, а рыболовные снасти – в бигуди.
Я окаменел. В голове путались мысли безрадостного свойства. Ничего себе фрагмент. Эта леди подхватила мой чемодан. Хорошо же ей теперь! Ну, мои брюки еще можно приспособить – модно. Но сандалеты сорок второго размера! Месячный запас лезвий? Я галопом бросился в театральную кассу.
– Скажите, на какой концерт брала у вас билеты девушка… ну такая, знаете, беленькая, с жгучими глазами? – опросил я кассиршу.
– Жгучих теперь через одну, – ответили мне бесстрастно. – Разве запомнишь. Да и продаем все-таки на пять мероприятий!
Вечером я положил пять билетов на стол, перемешал и вытянул один, как на экзамене.
– Вечер юмора и сатиры!
Я караулил свою незнакомку у входа до третьего звонка. Затем взял бинокль и уселся в амфитеатре.
– Не вертитесь со своим биноклем во все стороны – негодующе заметил сосед справа.
– Извините, я ищу свой чемодан.
– Чемодан?! На концерте?!
– Там у меня ружье, – зашептал я ему на ухо, – понимаете, собирался поохотиться в море…
Но он, не дослушав толком, поднялся и побежал к выходу под гневное шикание всего ряда. Через минуту ко мне склонился контролер.
– Гражданин, а вас ждут, – прошептал он как-то загадочно. – Мы вам сейчас чего покажем…
– Неужели она? – Я пулей выскочил в фойе. – Но где же она?!
– Там, там за дверью,– ласково сказал контролер, выталкивая меня на улицу. Пока я озирался по сторонам, он торопливо закрыл дверь на ключ, а потом сквозь стекло покачал мне головой и постучал по виску указательным пальцем. Я ответил ему том же жестом.
На другой концерт я попал ко второму отделению.
На остальные меня просто не пустили, отказав все с тем же выразительным постукиванием.
Просеяв расходившуюся по домам публику у концертного зала Эрмитажа, я уныло поплелся в гостиницу. Там я снова открыл злополучный чемодан и обнаружил в углу конверт с адресом: Североград. Главпочтамт. Беркутовой Зое.
Фамилия-то какая – Беркутова. Не то что у меня – Ямочкин.
Беркутова, Беркутова Зоя! – я схватился за телефонную трубку и начал набирать номера, как при пожаре. За час я обзвонил девять гостиниц и узнал, что она остановилась в «Колосе», в сто пятом номере.
– Беркутову, алло, Зою Беркутову! – радостно заорал я.
– Слушаю, у телефона.
Я едва не раздавил ухо трубкой.
– Зоя, нам немедленно нужно встретиться, – начал я.
– Простите, но кто это?
– Это я, Костя Ямочкин. Мы еще вместе брали билеты. А потом я искал вас целый день.
– Как вы посмели меня выслеживать! – резко оборвала она.
– Я все объясню, – торопливо забормотал я. – Сейчас же буду у вас, прямо с чемоданом.
– Что?! – переспросила она. – Это уже слишком! Она повесила трубку.
«Значит, и не догадывается, – подумал я. – Вот будет сюрприз!»
В «Колос» я мчался, как студент за стипендией. Однако в сто пятом номере никого не оказалось.
– Уехала?
– Да нет, пошла в «Гастроном», – ответила дежурная по этажу. – Это в нашем же здании за углом.
Я решил не терять ни секунды и бросился к выходу.
– Гражданин, пропуск на чемодан, – остановил меня швейцар.
– Извините, но это не мой чемодан.
– Не ваш? – насторожился швейцар. – Минуточку. Через минуточку ко мне подошел дядя в штатском.
– Видите ли, это чужой чемодан, – оказал я, – понимаете ли, случайно перепутал…
– Понимаю, – сказал дядя в штатском, – не первый год работаем. Где сообщники?
И тут в вестибюле показалась Зоя. В руках у нее торчала банка сайры и фаршированный перец.
– Вот, – крикнул я, – это ее чемодан!
– Пройдемте, – оказал дядя нам обоим.
– Позвольте, зачем? – возмутилась Зоя.
– Пройдемте, – с особым ударением повторил дядя в штатском. – Вот этот тип увел ваш чемоданчик…
В милиции мы проторчали три часа: пока привезли из «Колоса» мой чемодан, пока опрашивали на всякий случай, что в них содержится, пока хохотали над дядей в штатском.
Зоя, как ни странно, поверила сразу, и мы с ней даже по-братски поделили сайру и перец. Благо, у меня был универсальный консервный нож с раскладной вилкой.
Ну а потом я провожал ее до самой гостиницы. Вот так все и кончилось.
* * *
Моя фамилия теперь не Ямочкин, а Беркутов. Да, да, представьте. И каждый раз очередную годовщину нашей встречи мы отмечаем по-особому. Никакого шампанского, цимлянского и т. д. – только сайра и фаршированный перец. А столом служит стандартный фибровый чемодан.
ИСПОВЕДЬ С ПОДНОСОМ
Искусство постоянно требует жертв. Пришло время, и оно потребовало меня. Котурны и тогу мне тогда еще заменяли плащ и кеды из несгибаемой парусины, а сценическая деятельность ограничивалась ролью суфлера на экзаменах.
– Искусство, – говорил наш мэтр Дебышев – Таганский, – это искренность, совершенство, законченность воображаемых чувств. Заставь поверить6 что твои слезы – слезы, а смех – смех, а не кашель сквозь зубную щетку. Зажги в зрителе светильник чувств и радугу надежд! Вот тогда ты актер.
Найдутся ли у меня спички, чтобы зажечь этот светильник, или придется добывать огонь трением ладоней о поднос, на котором «кушать подано»? – эти мысли мучили меня хуже, чем сапоги новобранца на марш-броске. Но как проверить?
Пробным камнем я решил избрать любовное признание. Объясняться мне, откровенно говоря, было некому. Но я полагал, что любой женщине любовное признание не менее приятно, чем бесплатная раздача выкроек на пижамной выставке. Для начала я пригласил однокурсницу Зойку в кино.
– Ты что, наследство получил? – изумленно вскинула брови Зойка. – Впрочем, можно – все равно делать нечего.
По дороге я с придыхом начал:
– Зоя, я пылаю, сгораю, умираю. Люблю, люблю тебя одну навеки, и наши судьбы…
– Послушай, – перебила Зойка. – О какой любви может идти речь? Лишь через год тебя выпустят на сцену. Да и то будешь исполнять «вдали послышался шум нескладно падающего тела» или орать: «Карету Бельских к подъезду!» Нет уж, оставим воздушные замки юным авиамоделистам.
– Ах так! – сказал я тоном короля Лира. Оторвал Зойке один билет и пошел за пельменями.
В «Гастрономе» я увидел за прилавком белокурый синеглазый объект, достойный признания.
– Приходи, когда закрываться будем, – сказала она, выслушав мое учтивое предложение.
В девять я уже держал ее под руку и шептал:
– Сколько бессонных ночей, томительных дней провел я в думах о вас. Вот уже год я хочу в магазин. Я ловлю каждый ваш взгляд, слежу за каждым движением рук и – весы судь…
– Чего, чего?! – встрепенулась продавщица. – За собой лучше смотри. Руки, весы… ты что из ОБХСС?
Она повернулась и застучала каблучками со скоростью пневматического молотка.
Я загрустил. Но муза продолжала щекотать меня своими пальмовыми ветвями. По дороге домой я забежал на почту и увидел в окошечке ее. Нельзя сказать, что она была обворожительна. Ее волосы походили на пучок травы, проросший у входа в керосиновую лавку, а глаза напоминали вишенки, вымоченные в уксусе.
– Минуту, подарите мне минуту! – простонал я, впиваясь в нее жадными глазами.
Девушка ойкнула и захлопнула окошко.
– Люблю, люблю, ты мне всего дороже! – продолжал я с надрывом.
Окошко тотчас открылось.
– Ой, правда? – всплеснула чернильными ладошками девушка. – Подождите, я сейчас.
«Зажег!» – подумал я про себя.
– Проводите меня домой! – не без нежности попросила девушка.
И мы пошли. О, если бы видел меня в тот миг Дебышев-Таганский! Я поднимался с нею на небо без веревочной лестницы и опускался на морское дно без акваланга. Задыхался от слов, падал на колени и поднимал себя за волосы.
Когда мы подошли к ее дому, светильник наших чувств пылал так ярко, что мог вызвать пожар во всем переулке.
– Подождите здесь, – нежно шепнула она у подъезда и птицей взлетела по лестнице.
«Вот она, сила святого искусства! – думал я. – Вот она, радуга надежд..»
Через минуту из подъезда вылетела моя любимая. Ее сопровождал субъект, который мог бы сыграть Собакевича и без грима.
– Вот, Васенька! – с вызовом затараторила девушка. – Ты хвастаешь, что, кроме тебя я ни-и-кому не нужна. А вот товарищ целый час признавался мне в любви..
… Если бы не помощь прохожих, я мог бы теперь играть разве что череп Йерика в «Гамлет».
С тех пор вырвать из меня любовное признание нельзя и надавив грудь коленкой. Словом, в герои-любовники я не гожусь.
И теперь, каждый раз выходя на сцену с подносом, чтобы крикнуть «кушать подано», я стою и думаю, зачем искусство все-таки требует жертв.
ПЫЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК
Улицы Кошайска хотя и носят имена великих полководцев, но местом жительства для таковых никогда не являлись. Тихий город. Обыкновенный город. Но жил в нем один необыкновенный активист.
Он был легок на подъем, как пожарная лестница, так же был готов в огонь и воду.
И за это его, студента Памирского, стали выдвигать идейным куратором во все организации, независимо от того, пели ли они песни, ковали железо или обходили села с лекцией на тему «А бога-то и нет». И всюду от него требовали личного участия, постоянного контакта, неослабленной заботы.
