Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн
Страница 8 из 29
И наступила ночь, ставшая впоследствии легендарной.
Каждый получивший в дар дрова захотел их тут же опробовать. Отложив кизяк и другие поленья, в печь положили грушевые. Когда пламя разгорелось, вместе с потрескиванием дров кому-то запахло горелой плотью, кто-то услышал гъыбзэ, плач, кто-то проклятья, клич к бою, шум волн, скрип мачт и заморскую речь. И была одна семья, у которой из печи потекла бурая жидкость; они приняли ее за кровь и тут же погасили огонь.
Сразу после этого ужаса, в пойме реки Туркужин, у родника Тлепша, провели трехдневный обряд жертвоприношения…
120
Я долго размышляла над поступком брата. Свидетельств тому, что расскажу дальше у меня нет, но, думаю, моя гипотеза имеет право на жизнь.
Груши, как уже написала, не стало в 1985-м году, а за пятнадцать лет до этого, в 1970-м, у моих Апсо не стало ни калитки, ни ворот (собак и замков у них не было вообще никогда) …
Плетеные ворота сняли в дни похорон старшей дочери Шухиба, той, что полюбилась румынскому офицеру. Она в замужестве жила в другом селении, но завещала сыновьям похоронить ее в Туркужине.
Народу на похоронах было много. Ворота мешали и их временно сняли; убрали вместе с изгородью. В дни похорон и следующих сразу поминок, согласно обычаю, резали и разделывали скотину, варили, жарили и кормили соболезнующих.
121
В суматохе, сопровождавшей похороны, никто не заметил, как, приняв за топливо – снятая плетень лежала у поленницы, - ее разобрали и сожгли…
Летом 1985-го я спросила Хотея, почему нет ворот.
- Понятно, ворота сожгли на поминках, но, когда это было? Не думаешь, что пора восстановить ограду?
- А зачем? Здесь нет посторонних.
Ответ, достойный брата.
Во двор Апсо не просто свободно заходили, но и заезжали. Какое терпение надо иметь, чтобы смотреть, как сосед – пусть он трижды родственник! – минимум дважды в день разворачивается в твоем дворе и выезжает на дорогу? Конечно, почему не воспользоваться, если большой квадрат двора открыт всем ветрам, и хозяева не возражают.
Только после моих расспросов брат восстановил ограду. Он сделал аккуратный штакетник из старой груши, остатки которой родственники снесли обратно после первой же ночи с жуткими звуками и снами.
122
И вот у меня вопрос: может так задумывалось изначально? Может, грушевое дерево решило отдать себя на ворота? Но Хотей сначала не понял замысла, по всегдашней доброте, которую я, например, назвала бы беспечностью, и раздал всем дерево на дрова?
Если мое предположение относительно ворот верно, дерево знало, что больше не сможет плодоносить. Или, возможно, оно просто устало оживать каждую весну, устало жить, как устают старые или тяжело больные люди; как отказываются жить люди, потерявшие любимых.
Возможно, той любимой, последней любимой, которую дерево потеряло, была Я - его единственная собеседница за многие годы, его жрица, переставшая ездить в Туркужин? Хотелось бы так думать, приятно так думать, но там была гораздо более трагичная потеря.
123
Внешне безмятежный, расслабленный и, несмотря на очевидную материальную бедность, открытый миру образ жизни Апсо меня пугал. Хотя, что бы мы делали без их заботы, бывшей как раз следствием этой открытости? До тех пор, пока мы с сестрой не встали на крыло, именно эта семья помогала маме растить нас. Без просьб и пафосных речей, таких любимых в моем народе, Михаил, а после его смерти Хотей, привозили по осени картошку, которой хватало до весны; а еще везли муку, масло, сыр и вообще все, что производили Апсо в своем хозяйстве. Несмотря на это, все равно, я никогда о них не помнила и не любила у них гостить.
Месяц у маминой родни превращался для меня в непрекращающуюся пытку. Причиной этому было наваливающееся, зримое, физическое ощущение бессмысленности жизни… и сырость; и тишина. Не тишина, в чистом виде, но длящееся, долгое затишье. Как-будто что-то должно быть сказано, сделано, что-то должно случиться, но это нечто затягивается, не происходит…
124
От невыразимой печали, терзавшей меня в той среде, не спасали ни всеобъемлющая доброта семейства, ни предания о нартах в пересказе старших сестер, Жануси и Люси. Не спасало ничто. Если только груша – «с ней одною я была добродушна, весела».
Удачным я считала день, проведенный под грушей и вообще в огороде - мы всегда строили там шалаш. День в шалаше – истинное счастье. Счастье почти недоступное, потому что кузины Роза, Рима и Селима, в отличие от меня не интересовавшиеся ни огородом, ни шалашом - если только грушей, - уже с раннего утра звали то по ягоды, то к геодезической пушке, то в соседние хутора, то на речку, и так далее…
Сестры хотели гулять, а я не находила сил им отказать. С облегченным сердцем, что прошел еще один день, невыносимо насыщенный новыми именами и впечатлениями, я заползала вечером под влажное ватное одеяло и как можно скорее забывалась в липком сне. Чтобы, проснувшись следующим безрадостным утром, вновь ощутить необъяснимую тишину и печаль.
125
Если бы я знала тогда причину этой тоски, если бы умела ее понимать…
Не имею сейчас возможности свериться, но помнится, у дона Хуана11спросили, что будет делать маг, если, предположим, он идет по тропе и в тот момент начинается камнепад. Дон Хуан ответил, что маг просто не пойдет по тропе, которую должно завалить камнями. Затем, подумав, добавил: «Если только Дух не решил, что магу каюк. Если камнепад - решение Духа, то маг бессилен».
Маг, который видит только то, что ему позволяют видеть, по-моему, не маг вовсе…
126
Уже смирившись с предстоящим месяцем душевного мрака, я поехала в Туркужин и в свое двенадцатое лето. Семь утра; за окном блеяли и мычали, курлыкали, кококали и кудахтали; слышались голоса дяди Михаила и Хотея.
Кузина Люся, пыхтя, мыла дощатый пол. Мне было немного стыдно; по идее я должна хотя бы предложить ей помощь. Хорошо это понимала, но лень заглушала голос совести.
Пора вставать; наверно, во всем Туркужине одна я в такой час еще лежу в постели, думала я. Лежу под толстым одеялом и, несмотря на полный мочевой, не хочу не только встать - шевельнуться; чтобы ненароком не коснуться влажной части постели. Только небольшое пространство за ночь высушено моим теплом и превращено детской фантазией в домик.
Я так дорожила своим «домиком», что всегда просыпалась в той же позе, что легла. Период добровольного обездвижения продлевался «пока не встану», чтобы сохранить в целости зону личного комфорта, единственную на километры вокруг.
127
Она хрипит как старуха, наблюдая краем глаз за Люсей, неприязненно думала я. Что же с ней будет, когда она станет взрослой девушкой?
Люся казалась откровенно скучной, нартушкой12. Она носила цветастый байковый халат, передник, на худых волосатых ногах красовалось сразу несколько мужских носков самой разной расцветки, да еще тапочки с вечно примятым задником. В сырую погоду к гардеробу добавлялись теплая кофта, либо безрукавка, шерстяные носки и галоши.
И никакого тебе кокетства, игривости - ни в нарядах, ни в манерах. Она и одевается, как старуха. Она же девушка, ей пятнадцать лет, думала я, глядя на прибирающуюся в комнате сестру. Презирала ее всем сердцем.
Эхх… если бы знать в начале, что будем ценить в конце.
128
Мы с моей младшей, Мариной, спали в одной комнате, но я никогда не видела во сколько она встает. Просыпалась она очень рано и, по-взрослому, без проволочек и капризов, как заправская сельчанка, вместе с кузиной Жанусей выпускала-кормила птицу и шла затем работать в огороде…
Нам с Люсей оставляли дом. Но какая из меня Настенька13? Само собой, в доме убирала только кузина. Каждое утро, проснувшись от ее пыхтения я обнаруживала, что на постели Марины уже восседают две толстенькие подушки в белой кисее.
Двигалась Люся тихо, но опустившись на корточки и начав мыть пол, она не то пыхтела, не то свистела, громко и как-то по-старушечьи.
Закончив с полом, кузина выносила воду и возвращалась застелить мою постель. Дальше ее ждала работа во дворе…
129
Когда Люся закончила уборку и вышла, я поняла, если не хочу застилать постель сама, пора вставать. Полежу, пока она откроет дверь и войдет… и еще сделает два шага по комнате… да, и тогда встану, думала я, лежа в «домике».
Открыв глаза, я увидела Люсю. Она стояла возле мой кровати с отрезом ткани в руке. «Что это? Ух ты! Чье это? Какой шик! Откуда в Туркужине такая ткань?»
- На, это тебе, - ласково сказала кузина и, чтобы я не оголяла руку, просунула ткань прямо под одеяло.
Получив такой роскошный подарок, я тут же вскочила. Как раз накануне размышляла, что совсем нечего надеть и вот, с утра такое чудо. В меру плотная, смесовая монохромная ткань слегка поблескивала и почти не мялась.
Наблюдая за шьющей мамой, выбирая вместе с ней ткани, я рано научилась разбираться в них.
Но развернув отрез, разочарованно вздохнула: слишком мал! Разве что на юбку, и то недопустимой для черкесской девочки длины. В городе я бы еще надела такую, - там много русских, - но в селе…
Однако всегда есть решение. Оно есть просто всегда, нужно только немного подумать. Что, если не подшивать юбку вовсе?.. И пришить понизу тесьму... И машинки у них нет, думала я, доставая из коробки со швейными принадлежностями тесьму и нитки.
Найдя, что искала, я решила шить руками. Волнообразная тесьма откровенно не подходила к выбранному фасону юбки, но для разового или даже недельного дефиле по Туркужину сойдет. Быстро раскроив ткань и сшив, что называется, за один присест, уже в новой юбке я вышла во двор.
Коротенький полу-клеш с крохотной блузой на теле потенциальной балерины с низким гемоглобином. Густые длинные волосы, заплетенные в две толстые косы. Умывалась ли я в то утро - не помню; наверняка не застелила постель и точно не убрала за собой швейные принадлежности.
130
Стоя во дворе, в говорящем звуками сельской природы безмолвии, я казалась себе совсем взрослой: знала, что кажусь красавой; знала, именно таким посвящают стихи и строят для них зáмки. Но меня не прельщали ни стихи, ни сказки, ни зáмки. Но замкú. Те замкú, что висели на дверях и цепях моего внутреннего зáмка. Замка, который я знала, есть и где-то снаружи.
Замки нужно обязательно снять, думала я. С таким грузом не полюбить, это точно… а без любви не стать писателем, это уж наверняка… но не став писателем, я просто проиграю эту жизнь…
А что, если, освободившись от внутренних оков, обнаружится, что мое сердце тоже каменное?.. и оно по своей природе не умеет любить… Какой же это будет позор…
Хоть бы ненадолго получить живое любящее сердце… Я бы знала тогда, как правильно себя вести, и потом могла бы претворяться живой сколько угодно… Но так, не зная по-настоящему, что значит быть человеком, женщиной… Как же жить, чтобы никто не догадался, что мое сердце… что Я бесчувственна, жестока и слепа, и не женщина, не девочка, но… кто я вообще?..
131
Что ни говори, день начался удачно. Теперь все равно, куда идти и с кем встречаться. Не буду сопротивляться сестрам; у меня есть подарок и что бы меня ни ждало этим многолюдным днем, я справлюсь, думала я… А, вот и они, легки на помине… Через огород во двор заходили кузины, мои сверстницы Роза, Рима и Селима, которая была на этот раз с младшей сестренкой Симой.
Девочки поздоровались с Люсей и моей Мариной – те, помнится, вновь кормили птицу…
Марина с детства проявила себя противницей праздного времяпровождения, так что к нашей компании никогда не присоединялась. Кузины, отпетые любительницы всяческих развлечений, Марину гостьей не считали и тоже не интересовались ее персоной.
Между тем, девочек привлекала не только я, но и мой гардероб…
Нет, не так: девочек привлекала не столько я, сколько мой гардероб. Хотя и это не совсем верно: мы с моими платьями одинаково нравились нашим сестрам.
132
В описываемые времена давняя традиция черкесов одаривать друг друга по многочисленным поводам приняла необычную форму, став, в большинстве случаев, простым обменом наборами предметов повседневного пользования.
В набор входили, как правило, завернутые в полотенце, кусок мыла, духи или одеколон, чулки или носки, и отрез ткани. Наборы лежали наготове, наверно, в каждой семье - вдруг гости или похороны. Зачастую подарки тупо передаривались.
Бабушка Уля откладывала наборы на собственные похороны, добавляя их к накопленным чемоданам новых вещей, которые нужно раздать после ее смерти. Однако ей никогда не удавалось сохранить отрезы ткани. Усвоив с ранних лет мамино: «Молодые все красивые», я свято верила в собственную привлекательность и в то, что останусь такой в любом наряде.
Из полотна любого качества и расцветки можно сшить приличную вещицу, если прилична сама модель, думала я, и эта убежденность оставляла бабушку без единого отреза.
За счет того, что мы шили сами – мама и я – наш гардероб отличался некоторым разнообразием. Однако, если речь заходила о «магазинной» одежде - теплом трикотаже, трикотаже вообще, пальто или обуви - сразу возникала проблема, вызванная, прежде всего, отсутствием свободных денег.
Например, на период с мая по октябрь включительно, мы получали по единственной паре босоножек. При ежедневном их ношении, обувь не доживала до первого сентября. Чтобы сберечь ее для школы - сезон босоножек иногда длился вплоть до ноября - в городе мы с сестрой все лето гуляли босиком; обходя обжигающе раскалившийся под палящим солнцем асфальт, перебегая открытые места по клумбам, в тени домов и деревьев.
Но. Это были наши «городские» секреты, которые не стоило сообщать кузинам, жаждавшим поносить мои платья, и считавшим нас богачками.
Я безропотно давала сестрам некоторые из своих вещей. Хотя легче подарить, чем потом донашивать кем-то надеванное. Я бы и подарила, но это был мамин труд и мамина забота.
Что касается одежды Марины, она никому не подходила по размеру.
133
Разобравшись с нарядами для сестер, мы отправились гулять. Вскоре мы вышли на главную и единственную улицу Туркужина, и сели на скамейку возле дома одного из родственников.
Мимо нас прошли путники один, другой, третий и я зажалась. И сразу посыпались внутрь мысли: «Здесь полно прохожих и с ними надо здороваться, отвечать на вопросы, улыбаться, вести беседу, одним словом. Все знают меня; следовательно, и я должна их знать. Но что же делать, как скрыть, что я не помню имен и лиц большинства своих родственников, даже самых близких? А все потому, что они не интересны мне, сливаются в одну безликую массу. Видимо, я совсем плохой, двуличный человек, раз думаю так обо всех этих прекрасных, родных по крови и в то же время чужих мне людях… Но неужели среди моих родственников нет ни одного близкого, моего, человека?»
Так я думала, уползая в себя, когда на дороге появлялся очередной путник, которых было не так много, на самом деле, но и не мало.
Следуя этикету, мы вставали всякий раз, как проходили старшие. Увидев меня, они останавливались расспросить о самочувствии бабушки Ули, передать ей и маме слова приветствия. Вежливо улыбаясь, я старалась давать односложные ответы: «Спасибо… хорошо… да… передам».
Бойкие сестренки подсказывали, что и как говорить, когда встать, когда можно садиться, и так далее. Внимание, которое я привлекала, им нравилось - они развлекались.
134
Ближе к полудню дорога опустела.
«Мы уже достаточно здесь сидим, - сказала я мысленно Тени (я всегда знала, когда мои мысли слышат, а когда нет). - Столько людей прошло мимо нас. Хочу, чтобы закончилась эта пытка спонтанного общения. Хватит с меня. Утренний подарок уже отработан. Пусть сестры предложат уйти. Пусть до тех пор к нам никто не подойдет… жарко… как жить, не зная адыгского языка? тут все говорят только на родном… все друг друга знают… все жизнерадостные… Хочу поскорее уйти; слышишь?.. где ты? почему тихо? эй…»
135
Выглянув из себя, я обнаружила двух подростков. Общаясь с ними, сестры заливались хохотом. «Мои сестры такие же как Наташка с нашего двора. Почему я не могу смеяться и шутить как они?»
Взгляды мальчиков были обращены ко мне. Похоже, они что-то спрашивали у меня. «Как долго они так стоят и о чем спрашивают?»
Очевидно, ответы сестер их не удовлетворяли - они желали говорить именно со мной. «Что же делать? Интересно, я их знаю? Наверняка, мы знакомы, и я просто не помню их лиц и имен. И, конечно, этот факт они воспримут как знак неуважения. Почему я больше не гощу у дедушки Хамида? За стеной, без посторонних, лишних людей. Зачем мне эти Апсо? У них все открыто: двери дома, ворота усадьбы, сад, весь их мир. Вечно то провожают, то встречают, то женят, то хоронят, то рожают, то поминают; жизнь нараспашку, но где же опора? Точка, держась за которую можно сохранить равновесие, не упасть…» - «Вот она, стоит перед тобой! Вот она перед тобой… Вот он… Это он! Он!..»
Следующий миг вырвал меня из суматохи мыслей и переживаний страшным криком…
136
В Туркужине никогда, ни во времена моего детства и юности, ни теперь, не было тротуаров. Дорога, покрытая плохоньким асфальтом, без бордюров и разделительной полосы, и теперь не шире хорошего городского тротуара; ни светофоров, ни фонарей вдоль дороги. Так что и народ, и скот - в любом состоянии, составе и возрасте – на некоторых участках перемещались тогда, и теперь, исключительно по проезжей части. Именно поэтому автомобильный транспорт по Туркужину всегда движется на минимальной скорости.
Но тот ЗИЛ не ехал - мчался.
В то время как грузовик стремительно приближался к нашему району, из переулка на дорогу вышла семнадцатилетняя Жануся. Кузина заканчивала десятый класс. Я слышала с утра, она собиралась зайти в школу за какой-то справкой.
А мы сидели как раз напротив школьной калитки.
137
Жануся шла в нашу сторону. Малышка Сима, увидев Жанусю, оторвалась от Селимы и, выбежав на дорогу, устремилась ей навстречу…
На самом деле я не видела, как Жануся выходила на дорогу, только боковым зрением отметила, что Сима убегает. Лишь услышав ужасный, ужасный крик, я посмотрела в ту сторону; Жануся бежала впереди грузовика навстречу, остановившейся прямо на дороге, Симе и громко кричала.
Между мчащимся в нашу сторону грузовиком и девушкой, бегущей от него к ребенку, было не более тридцати, даже двадцати сантиметров расстояния. Наверно. Я не видела и этих сантиметров…