Неожиданно Сокеля подняли за шиворот одним рывком, оторвав его от Хоменко. Тут же последовал удар, от которого Сокель пошатнулся и упал на спину, удивленно глядя на нападающего. Это был Валера Евсюков. Сокель пришел в ярость. Резко вскочил на ноги.
На авторитетного хулигана кто-то посмел поднять руку! Он бросился на Валеру, желая уничтожить его, разорвать на кусочки, стереть с лица земли. При этом изрыгал матерки. Соперник ему попался не слабый и одолеть его было не просто. Сражение обещало быть серьезным. Сокель не успевал отворачиваться от ударов тяжелых Валериных кулаков. И позорно побежал. В таком бешенстве Валеру не видел никто. Все были уверены, что он догонит Сокеля и убьет. И на земле одной тварью станет меньше.
Между школьным двором и Затоном были частные гаражи, металлические коробки. Сокель решил спрятаться между ними. Но Валера его нашел. Раздались истошные крики.
– Он же его убьет! – сказал кто-то.
– Одной гадостью будет меньше!
С этим все были согласны. Наконец-то нашелся тот, кто готов был растереть эту тварь.
Сокеля не любили. Ни одноклассники, ни те, кто учились в других классах. Он у всех вызывал омерзение. Поэтому, когда Валера вернулся в измазанной рубашке с оторванным рукавом, на него смотрели как на героя. Он не просто бросил вызов чудовищу, но и победил его.
Когда Валера застрелился, заговорили, что это из-за несчастной любви. Особенно в это верили девчонки. Хоменко тоже поверил в это. И Валера ему открылся с другой стороны. Внешне он казался грубым и недоступным всяким чувствам, равнодушным к любви. Теперь он виделся ему человеком глубоко переживающим, способным на сильные чувства. И в то же время скрывающим их, способным не показывать то, что он чувствует.
Для Хоменко уже не было неожиданностью, когда он увидел Сережу Клюшина, с которым просидел все школьные годы за одной партой. Дружба их началась еще с яслей.
Сережа был красивым мальчиком. Даже большие и тонкие уши, которые просвечивались при дневном свете, не портили его внешности. И сложения он был гармоничного. Часто от Хоменко он требовал, чтобы тот пересказывал ему содержание прочитанных книг. Хоменко, наверно, читал больше всех в классе. В основном это были приключенческие романы. Разумеется, увлекался Жюлем Верном и Майн-Ридом и прочитал всё, что только мог достать в библиотеке или у знакомых. В прочем, домашние библиотеки в те времена были редкостью. Сережа слушал очень внимательно, увлеченно, требовал подробностей, порой заставлял повторить какой-нибудь эпизод. Сережа тоже подарил ему литературное открытие, за которое Хоменко был очень ему благодарен.
К программным школьным произведениям Хоменко относился с прохладцей, убежденный, что в школе изучают только скучное. Обязательное значит неинтересное. Тогда они проходили «Дубровского». И он даже и не думал открывать хрестоматию. Сережа как-то с увлечением стал пересказывать прочитанные ему главы. Лицо его светилось. По всему было видно, что роман захватил его, и он читает его взахлеб. Он говорил так горячо, что Хоменко стало стыдно признаться в том, что он не читает романа. Вечером он взял хрестоматию. Первая глава навеяла скуку. Затянутая экспозиция могла отбить охоту читать дальше.
Уже хотел бросить, но пересилил себя и стал читать дальше. И был вознагражден за свое упорство. К позднему вечеру дочитал. Жалко и непонятно было одно: почему Пушкин прервал роман тем, что Дубровский покидает свой отряд разбойников. И непонятно, что же с ним произойдет дальше.
К своему удивлению и к удивлению других Хоменко с ходу поступил после школы в университет. Кажется, в университете из их школы еще никто не учился. Выходило, что он первый.
Сережа пошел в медицинский и не поступил. Срезался на самом первом экзамене, на сочинении. Его забрали в армию. А после нового года он нелепо погиб. Служил он в Омской области. Подошла машина. Он открыл ворота. Но ворота полностью не открывались, не давал снег. Во время не убрали. И надо было ему стать на воротах. Подавал сигналы. Когда автомобиль заезжал, то бортом прижал его к железным воротам. Видно и водитель был не очень опытный, что не рассчитал. И Сереже зачем надо было стоять воротах? Вот теперь он смотрел на него невидящими глазами, чистый юноша, который ничего не успел в своей жизни: не отслужить в армии, не поступить в институт, не влюбиться.
Уже знал Хоменко, что дальше он увидит многих родственников и знакомых, ушедших из жизни. Кто-то неведомый хотел ему напомнить о тех, кого он когда-то потерял. Проходил, вглядываясь в лица и вспоминая живых людей. Он и не думал, что их так много. Чуть не прошел мимо, уже устав от непрерывной череды покойников. Он смертельно устал, созерцая смерть. И желал одного, чтобы это скорей закончилось. Остановился и вернулся назад. Уже внимательный и сосредоточенный. Это был он, только мертвый, умиротворенный, которому уже ничего не нужно. И даже не нужен он, живой Хоменко, смотрящий на себя мертвого. Полное равнодушие ко всему.
Протянул руку и провел по щеке. Щека была гладкая и холодная как камень. Как будто это была перед ним скульптура.
Но что это? Он отдернул руку и стал внимательно рассматривать ладонь. Может быть, это был мираж? Потом поглядел на лицо покойника. На том месте, где он провел рукой, остались следы от его пальцев. Вот большой палец, указательный, средний, мизинец. Провел по другой щеке. И там остались полосы от пальцев. Он стал водить обеими руками. Он водил по щекам, подбородку, лбу и везде оставались черные полосы. Вскоре все лицо покойника было черным. Какой-то африканец, чернокожий.
Потом щеки сжались, подбородок подтянулся к носу, нос превратился в какую-то бульбу, лоб стал узким, вместо глаз остались две узкие полоски, уши рассыпались, как пепел сгоревшей бумаги. Это не его лицо. Это был не он. Это какой-то уродец, мало похожий на человека.
Разве что-то можно было понять в этом царстве смерти. Почему именно его выбрали для этого странствия по владениям Аида? Он уже не оглядывался по сторонам. Он уже не мог видеть покойников. Ему хотелось увидеть хоть одно живое лицо. Услышать голос живого человека, говорить с ним, улыбаться, жестикулировать.
Что это? Свет! Настоящий свет, а не тот тусклый, что шел от факелов. Значит, выход недалеко.
– Ну, вот мы и выкарабкались, батенька.
Он видел над собой пронзительно белое небо, от которого было больно глазам. И невольно зажмурился. Да разве бывает такое небо? Оно может быть серым, черным, голубым с белыми прожилками легких облаков, оно может быть кроваво-красным на закате и восходе. А вот такого неба не бывает.
Когда его глаза привыкли к свету, он разглядел над собой старое лицо с глубокими морщинами, еще очки с черной массивной оправой, нос, на котором были видны синие и красные прожилки. Глаза старика смеялись. Да! Да! Лицо его было совершенно серьезным, а глаза смелись. Такое бывает у людей, которые относятся к жизни как к дару. Старик водил рукой из стороны в сторону, как будто махал кому-то на прощание.
Он вернулся. Как Одиссей, он прошел царство мертвых и теперь снова среди живых. Он видит свет, видит лица, ему что-то говорят, хотя он не может понять, что говорят.
– Вот как хорошо! Да это же просто великолепно, батенька! Вы очень порадовали меня! Реакция у нас есть. А сказать, батенька, что-нибудь не желаете? Может быть, хотите о чем-то спросить? Слышите меня? Моргните, если слышите меня! То есть быстро закройте и откройте глаза!
Хоменко моргнул.
– Значит, и со слухом у нас нормально. И с пониманием. Вы же поняли, о чем я вас попросил?
Из глотки Хоменко вырвался хрип, как будто он был сильно простужен. И это мешало ему говорить. Доктор оглянулся. За его спиной стоял долговязый молодой доктор лет тридцати. Белый халат на нем болтался. Что делало его похожим на огородное чучело.
– Ваш диагноз, батенька?
– Повреждены голосовые связки. Либо от простуды, либо от удара по горлу. Надо бы обследовать.
– Но хуже, если повреждена часть головного мозга, отвечающего за речь. В таком случае вряд ли он когда-нибудь заговорит. Кстати, удалось ли установить личность пострадавшего? Вы же звонили в полицию. Они вам что-нибудь сказали? И почему-то до сих пор нет их представителя.
– Документов при нем никаких не было, Николай Анисимович. Судя по следу на левой руке, с него сняли часы. Следователь должен приехать с часу на час. Мне уже звонили. Правда, если он не говорит, что они могут узнать от него? Но это уж их проблемы.
Следователь приехал после обеда. Накинув на серый костюм белый халат, он прошел к заведующему больницы. Тот вызвал лечащего врача, того самого старичка в толстых пластмассовых очках.
– Батенька! Поговорить с пострадавшим вам не удастся. Отоларинголог уже осмотрел его. Связки целые. Значит, какое-то мозговое повреждение. А это уже может быть и постоянная потеря голоса.
– Но он же не в коме.
– Нет! Он пришел в сознание. Переломов нет. Есть ушибы, гематомы. Но это не смертельно. Он понимает слова, обращенные к нему. Мне кажется, что понимает. А вот вместо слов, только хрипит. Такое впечатление, что он хочет что-то сказать, но не может.
– Я могу взглянуть на него?
– А почему же не можете. Мы ему еще не разрешаем подниматься. У него было сотрясение мозга. Мой молодой коллега, кстати, прекрасный врач, проводит вас в палату. И даст все необходимые комментарии. Это он вам звонил в полицию, когда к нам доставили потерпевшего. Только одна просьба, батенька. Всё-таки пока говорить о стабильном состоянии больного мы не можем, поэтому, если заметите ухудшение его состояния, лучше сразу прекратите контакт. Это может повредить здоровью больного. Молодой мой коллега вам все объяснит. Покажет кнопочку вызова и будет недалеко.
Следователь пошел за молодым долговязым врачом. «Может, врач он и хороший, – подумал, – но у женщин уж точно успехом не пользуется».
О каждом случае, когда кто-нибудь попадает в больницу в результате нападения, врачи должны сообщать в полицию. Приезжает сотрудник и выясняет обстоятельства произошедшего.
Следователь поздоровался, когда вошел в палату и представился:
– Следователь Степанов. Я должен выяснить обстоятельства нападения на вас. Таков порядок. Можете ли вы говорить?
Лицо пациента было подобно безжизненной маски. Никакой реакции на появление нового лица. Никакой жизни в глазах, уставившихся в потолок.
– Он что не слышит меня? – спросил следователь молодого врача. – Вы же видите, он никак не реагирует на мое появление.
– Он не говорит. Николай Анисимович предполагает, что может быть повреждена часть мозга. Его пинали. Видно, и по голове. Но слух у него, кажется, не поврежден.
– Кто он такой вы, конечно, не знаете?
– Его привезли без сознания. Никаких документов при нем не было. Кстати, и телефона тоже не было.
– Никто не звонил вам и не интересовался: поступал ли к вам такой и такой? Обычно родственники начинают искать пропавшего.
– Не звонили.
– Близкие, когда домой не возвращается человек, первым делом обзванивают морги и больницы. Ну, и соответственно звонят в полицию. Нам тоже никто не звонил. Как же так, пропал человек, находится в больнице и его никто не ищет? Может быть, он жил одиноко? Послушайте, доктор, я вот что подумал. Если он не может говорить, так может быть, он сможет писать. Ведь руки-ноги у него целы. И если он слышит меня, то, может быть, напишет ответы на вопросы?
– Не знаю даже. А давайте проверим!
Следователь расстегнул папку и достал чистый лист бумаги и ручку, протянул доктору, чтобы тот передал больному.
– Милейший!
Доктор положил перед Хоменко лист бумаги и вложил в его пальцы ручку. Ручка тут же выпала. Доктор поднял ручку, снова вложил в руку Хоменко и сжал пальцы так, как это делают при письме. Хоменко продолжал смотреть в потолок, как будто эти манипуляции производили не с ним.
– Возьми ручку! Сейчас ты будешь писать!
Доктор направил ручку на бумагу и провел черту. Взгляд Хоменко переместился с потолка на стену. Как только доктор убрал руку, ручка снова выпала из пальцев Хоменко.
– Напишите свое имя и фамилию! Доктор, он понимает меня? Мне кажется, он не понимает.
– Посмотрите на его глаза. они никак не реагируют на происходящее. Да, такое впечатление, что он или не слышит, или не понимает того, что мы ему говорим.
– Вы же говорили, что он слышит и реагирует на то, что ему говорят. А сейчас утверждаете совершенно противоположное.
– Я не знаю, понимает ли он смысл слов, даже если и слышит. Кажется, что не понимает.
– Разговора, вижу, не получится, – раздраженно произнес следователь. – Что же вы утверждали, что он здоров? Со временем, может, всё и образуется. Только преступление надо раскрывать по горячим следам. Чем больше уйдет время, тем меньше шансов найти преступников. Вот ведь какое дело, доктор. Что же! Подождем!
Ему приносили еду в палату. Сестра помогала ему сесть, опираясь спиной на подушку, подносила тарелку и из ложечки кормила его. Сам Хоменко не мог удержать ложку. Но через несколько дней его руки перестали трястись, и он уже сам держал ложку и стакан с теплым чаем. Сестре оставалось только принести и убрать после того, как он поест. Медсестра постоянно о чем-то говорила. Он догадывался об этом по ее шевелящимся губам. Но и слух вернулся к нему. И он уже слышал ее слова.
До него доносилось лишь монотонное «бу-бу-бу». Что она говорила, он понять не мог. Но чувствовал интонацию: разговаривали с ним по-доброму или сердились.
Когда сестра улыбалась, он тоже пытался улыбнуться и прохрипеть что-нибудь радостное. По выражению ее лица, по голосу он догадывался, что она хочет. И всегда делал то, что она хотело. Ему было приятно доставить ей радость. И больше всего он боялся огорчить ее. Когда она хотела, чтобы он поел, он ел, даже если не было аппетита. Она хотела, чтобы он сел, опираясь на подушку, и он все усилия прикладывал к этому.
Он чувствовал, что сестра относится к нему по-доброму, что ей нравится возиться с ним. Может, он симпатичен ей? Или просто добрая душа, которая иначе не может. Она не злилась, когда он ронял ложку и марал простынь. А только мягко выговаривала ему. Два раза он опрокинул чай… она забирала простынь и приносила чистую. А вот ее сменщица, толстая женщина с грубо вырезанным лицом всегда была сердита и начинала визжать при любой его неудаче. Ее «бу-бу-бу» были громкие и злые. И Хоменко тогда хотелось забраться под простыню.
Ему тогда хотелось только одного, чтобы она быстрее ушла и больше не заходила в палату.
Доброй медсестре Хоменко хотелось сказать что-нибудь хорошее, чтобы ее лицо осветилось улыбкой.
Вырывались только хрипы.
Как-то она наклонилась к нему. На ее лице была улыбка, которая так нравилась Хоменко.
– Что ты хочешь сказать?
Он положил ладонь на ее руку и тихо погладил. Она не убрала руку. Он улыбался. Его глаза блестели.
– Спасибо, милый! Выздоравливай! И начинай говорить! Я же вижу, что тебе очень хочется что-то сказать.
Принесла ручку и листки бумаги, помогла ему сесть, вложила ручку в пальцы и постукивая по бумаге, сказала:
– Своё имя можешь написать? Ты меня понимаешь? Если понимаешь, то напиши, как тебя зовут! Ты же умеешь писать? Конечно, умеешь. Ты же не младенец!
Хоменко смотрел на нее радостными глазами. Именно, как младенец смотрит на маму. Она обхватила его руку, подвела к бумаге и приказала:
– Свое имя напиши! Ты понимаешь меня? Ох, какой же ты бестолковый! Что же ты никак не можешь понять? Вот давай вместе!
Нарисовала кружочек, от него черточки.
– Что получилось? Правильно! Солнышко. А теперь сам что-нибудь нарисуй. Вот! Взяли ручку!
Хоменко нарисовал еще одно солнышко.
– Ой! Какой умничка! Как хорошо ты рисуешь! А вот с фантазией у нас что-то неважно. А буковки мы умеем писать? Напиши какую-нибудь буковку! Любую, какая тебе нравится. Вот давай вместе!
Она обхватила его кисть и вывела большую печатную А.
– А! Скажи А!
Хоменко прохрипел.
– А теперь нарисуй сам, но только другую буковку. А рисовать не нужно. Мы ее уже нарисовали.
Хоменко вывел А.
– Ой! Ты какую-нибудь другую буковку изобрази! «А» мы уже имеем писать. А теперь другую!
Хоменко смотрел на нее счастливыми глазами и улыбался.
– Дурачок же ты!
Уроки рисования и письма понравились Хоменко. Он уверенно брал ручку и начинал рисовать солнышки и букву А. Когда появлялась добрая сестра, он улыбался, хрипел и скреб по простыни, требуя бумаги и ручки. Нарисовав, он заглядывал ей в глаза.
И в этот раз он смотрел на нее и улыбался.
– Ну, что же ты, дурачок? Ты же хотел что-то написать, так пиши. Чего ты на меня смотришь?
Хоменко ожидающе смотрел на нее. Сестра взяла ручку и нарисовала человечка. Рядом с человечком она нарисовала домик, в верхнем углу солнышко и облачко. Хоменко тут же нарисовал то же самое. Искренне радовался тому, что он сделал.
Нарисовал еще одну фигурку человечка. Заглянул сестре в глаза, прохрипел и нарисовал еще одну фигурку. А потом еще и еще. Нарисовал еще один домик и солнышко. Снова начал рисовать домики и выстроил целую улицу из одинаковых домиков
– Что же ты у меня такой бестолковый? – вздохнула сестра. – Я же хочу, чтобы ты что-нибудь свое нарисовал.
Она нарисовала дерево. Хоменко выхватил ручку и нарисовал целую аллею подобных деревьев.
– А ты знаешь, что такое дерево?
Хоменко заулыбался, прохрипел что-то невразумительное и снова заглянул ей в глаза. Он всегда улыбался и заглядывал ей в глаза, как только она оказывалась рядом. Когда она уходила, он огорчался и ждал следующего ее появления с тоской.
– Ты ничего не знаешь. Ладно! Я Нина!
Она ткнула в себя пальцем. Хоменко поднял руку и поднес палец к ее груди. И захрипел.
– А ты? Как тебя зовут?
