Страница 4 из 5
– Притащите этого негодяя к дереву и привяжите его правую руку к стволу так, чтобы он не мог ею двинуть.
Меций Карус отдал должное приказание, и Фелинис, не сомневавшийся более в жестокости тирана, не сопротивлялся.
Домициан, натянув снова свой лук, сказал племяннице Климента:
– Гляди лучше на этот раз, Флавия. Я буду стрелять во второй сустав большого пальца.
Римлянка хотела остановить императора, но он не слушал ее. Целясь продолжительно и с большим старанием, он пустил стрелу, которая попала в назначенное место с удивительною точностью[4].
Большой палец раба отделился от руки. Все присутствовавшие, исключая Климента и его спутниц, выказывали удивление. Меций Карус сильнее других выражал восторг от такой ловкости.
Удовлетворенный тиран улыбался.
– Квинтилиан, – сказал он, – ты можешь описать это в своих сочинениях; урок, данный мною, красноречивее всяких доказательств!
Фелинис вскрикнул от гнева и отчаяния, Кермор пришел в негодование.
Домициан смеялся, видя страдания этого несчастного человека, искалеченного навсегда и лишенного возможности стрелять из лука.
– Прощай, – сказал он Флавии, – теперь ты знаешь, как я верно бью в цель. Я возвращаюсь в Альбу более счастливым, заслужив твою приязнь.
Консул был принужден предложить свои носилки императору, уставшему и не замедлившему принять его предложение.
Влезая бесцеремонно на носилки, он посадил рядом с собою Меция Каруса, Квинтилиана и двух племянников, Веспасиана и Домициана. Он протянул руку Флавии и сказал:
– У меня есть относительно тебя один хороший проект, который мне очень нравится.
И не объясняя ничего более, он переглянулся с фаворитом.
Перевязка раны
Как только император со своею свитой удалился, Климент послал одного из своих слуг в Рим за носилками, а сам вместе со своими спутницами подошел к двум чужеземцам, которые оставались еще на том месте, где был ранен Фелинис.
Раб стоял, прислонившись к дереву, а Кермор, обмыв раны своего товарища, перевязывал их лоскуточком материи.
Молодой человек, казалось, не утратил своей энергии, но на лице его отражались гнев и ненависть. Старик был еще более раздражен. При приближении Климента и его спутниц, он повернул к ним лицо, полное ненависти. Фелинис же, напротив, впал в свое обычное бесстрастие: он взглянул на Флавию, и светлый луч озарил его лицо.
– Старик, – сказал с волнением консул, – я с трудом могу передать вынесенное мною от всего происходившего впечатление.
– Вы – причина всему! – сказал жестко Кермор.
– Увы! – вздохнув, сказала Флавия, – глаза наши полны слез, но не в нашей власти было предотвратить это. О, если бы я могла предвидеть все происшедшее! Я никогда не утешусь, при воспоминании о ране, которую получил мой храбрый избавитель.
– Лучше было оставить нас в покое.
– Я имела добрые намерения, приглашая вас; я хотела сама поблагодарить этого несчастного молодого человека за его геройский поступок, который он выказал по отношению ко мне.
Эти добрые слова не тронули Кермора, Фелинис же, побежденный красотою и приветливостью римлянки, почувствовал к ней симпатию.
– Господин, эта благородная дама права: она не виновата. Не принимай так резко изъявлений ее благодарности.
– Хорошо, – ответил Кермор, уловив в его голосе сожаление. – Забудем ее происхождение, но неужели мы должны быть благодарны ей за то, что она нас не оскорбляет, после того как была причиной этого несчастья. Климент, с нетерпением выслушав эти слова, сказал:
– Ваше негодование несправедливо и вводит вас в заблуждение относительно нас.
– Обвиняй теперь нас же; это похоже на вас, патрициев!
– Я знаю, что вы возбуждены против нас, – сказал консул, – и понимаю это, но продолжаю говорить только из сострадания к этому молодому человеку.
– И что же?
– Ты любишь своего раба и принимаешь участие в его судьбе?
– Более, чем ты можешь предполагать.
– Хорошо! Я хочу за него предложить тебе кое-что.
– Говори, – сказал холодно Кермор, немного успокоившись.
– Я хочу, по мере возможности, отблагодарить его за спасение моей родственницы.
– Я слушаю тебя.
– Согласен ли ты продать его нам? – спросила его Флавия.
– Нет.
– Я вам предлагаю 30000 сестерций, – сказал Климент.
– Это, разумеется, сумма значительная, но она не удовлетворяет меня.
– Ты хочешь, может быть, 50000 сестерций? – спросила Флавия.
– Я не согласен и на это.
– 100000 сестерций?
– Нет!
– 200000?
– Нет.
– Ты очень требователен, – вскричала Флавия; – на эту сумму можно купить более 20 рабов, но чтобы доказать тебе, что я готова отблагодарить его, я предлагаю тебе 500000 сестерций.
– Если ты предложила бы мне 2.000000 сестерций, и то я не соглашусь, – сказал Кермор.
– Чего же ты желаешь за него? – вскричали в один голос Климент, Домицилла и Флавия.
– Я вовсе не хочу продавать его. Вы думаете, подобно всем римлянам, что за золото все можно получить. Знайте же, что я не придаю золоту никакой цены.
– Неужели золото так ничтожно, что не может помочь этому несчастному? – спросил консул.
– Тебе и подобным тиранам вселенной, – отвечал старик, – золото нужно для разврата и порабощения народов.
– Ты не совсем прав! – сказала Флавия. – На сколько я тебя поняла, ты думаешь, что мы хотим купить этого молодого человека, чтобы обратить его в своего раба. Ты ошибаешься: мы дадим ему свободу.
– Это трогает меня, потому что среди римлян это редкое явление.
– Ты согласен?
– Нет, я отказываю.
– Однако, ведь нужно же нам отблагодарить этого раба! – сказал Климент, раздражаясь.
– Разве с него не достаточно! – сказал с иронией Кермор, – за спасение жизни этой знаменитой римлянки, послужить целью для стрел цезаря, единственного бога, которому вы все поклоняетесь.
– Ты не прав, старик! – сказал Климент, – отвечая нам насмешками. Но знай же, этот молодой человек получит должную награду. Он будет свободен помимо тебя!
– Я его господин! – сказал Кермор спокойно.
– Я в этом и не сомневался. Но ты должен знать, что консул имеет власть отпускать рабов на волю.
– Ты консул?
– Да.
– Твое имя?
– Флавий Климент. Это – моя жена, а спасенная вашим рабом, Флавия Домицилла, моя племянница. Этого достаточно, чтобы ты решился удовлетворить нас.
– Мое решение непоколебимо! – отвечал старик.
– Значит, я могу действовать собственною властью?
Кермор окинул консула и его спутниц взглядом, полным гнева и ненависти, и сказал сурово;
– Вот, Флавий Климент, прикажите рабу моему покинуть меня, я ему это позволяю.
Консул обернулся к Фелинису и сказал:
– Раб, ты получаешь свободу, за цену, назначенную моею племянницей, которая и будет передана твоему господину.
– Я отказываюсь! – отвечал Фелинис с досадой.
Климент и его спутницы с удивлением глядели на него.
– Странные вы люди! – сказал консул. – Объясните нам, по крайней мере, что мы можем сделать для вас?
Но вместо ответа Кермор, взяв за руку молодого человека, сказал ему:
– Пойдем.
И они молча удалились.
– Какие необыкновенные люди. Я никогда не встречал подобных! – сказал Климент.
– Тут скрывается какая-нибудь тайна! – заметила Домицилла.
– Вот идут носилки за нами! – сказала Флавия. – Но я не могу так оставить этого молодого раба. Быть может, он и его товарищ ожесточились от несчастий или от вопиющих несправедливостей. Иначе они вняли бы разным доводам.
– Я не согласен с этим! – сказал консул.
– Увидим. Я пошлю Азаэля вслед за ними.
И римлянка, подозвав своего слугу, сказала ему.
– Азаэль, я знаю твою ловкость и благоразумие, сможешь ли ты выследить этих двух незнакомцев, не будучи ими замечен, и узнать, где они живут?
– Конечно.
– Так ступай же. И если ты выполнишь хорошо мое поручение, то я тебя хорошо отблагодарю.
Слуга отправился по следам Кермора и Фелиниса. Но вряд ли ему удалось бы укрыться от них, если бы они не были так заняты разговором.
– Я сразу догадался, что они принадлежат к проклятой породе Флавиев, которая погубила нас, – говорил Кремор.
– Эти догадки справедливы! – отвечал молодой человек. – Значит, консула зовут Флавием Климентом?
– Да, Тит Флавий Климент. Он второй сын брата императора Веспасиана, Флавия Сабина, убитого двадцать лет тому назад, женатого на Плавции, рожденной от брака Авла Плавция и Помпонии Грецины. Я его видал один раз, тогда он был еще юношей, вот почему я его не узнал сразу. Брата его я знал лучше, его звали Флавий Сабин.
– Что сталось с ним?.. Жив ли он?
– Нет.
– Почему ты это знаешь?
– Я узнал вчера. Мне сказали, не объясняя причин, что Домициан велел убить его двадцать лет тому назад. Члены этой презренной семьи пожирают друг друга!
– Кто жена Климента?
– Ее зовут Флавия Домицилла. Ее мать также называлась Домициллой, была дочь Веспасиана и сестра Тита и Домициана. Жена консула приходится племянницей императора. Когда я покидал Рим, ей было не более пяти лет.
– A Флавия… Кто она?
– Племянница Климента, как он сам сказал нам… Если память не изменяет мне, ее тоже зовут Флавией Домициллой. Она дочь сестры Тита Флавия Климента, Флавии Плавтиллы. Родилась она спустя год или два после моего бегства из города. Мать ее умерла немного позже. Это именно Флавия, спасенная тобою три дня тому назад, и была причиной твоего несчастия.
Фелинис сжал губы, и ненависть мелькнула в его глазах. Два чужеземца замолчали.
