Полинька, конечно, была счастлива.
– Что я говорила! – торжественным голосом заявила она мне. – Ему нужно было время, чтобы во всем разобраться.
Камердинер барина Иван Петрович пошел дальше и во всеуслышание объявил слугам, что осенью Полина Павловна из Кротовой станет Навроцкой.
– А что, Владимир Александрович барышню замуж позвали? – удивилась Лукерья Ивановна.
– Еще нет, – невозмутимо ответил Иван Петрович. – Но это дело времени. На днях молодой барин снова к нам пожалуют-с. Верно, предложение делать будут-с.
– Ой, да ладно, – фыркнула Настюша. – Барин два денечка всего в прошлый раз погостили. Может, ему рыбалка на нашем озере понравилась. Или пироги с крольчатиной. А вы, Иван Петрович, сразу уж – предложение.
– А вдруг там любовь? – томно вздохнула Марфуша. – С первого взгляду. Тогда и ждать нечего – жениться надоть.
– Вон сколько их, женихов энтих влюбленных, к нам ездило, – хмыкнула Лукерья Ивановна. – И всем от ворот поворот.
– Навроцкого и барышня, и Павел Петрович одобрили, – важно заявил камердинер. – Даст Бог, на этот раз сыграем свадебку.
Я тогда незаметно поплевала через плечо – вдруг обойдется?
В день, когда Навроцкий должен был приехать в Светлое, я отпросилась у Полиньки в село – навестить родных. Она не возражала. Она вообще была в таком прекрасном расположении духа, что вздумай я попросить, что угодно, хоть ее любимое шелковое платье, отдала бы не задумываясь.
Дома я весь день помогала матери по хозяйству: сварила кашу, заштопала ворох одежды, сшила куклу Акулине, самой младшей своей сестренке, пожурила братьев за разбитую кринку, а потом их же похвалила, когда увидела, сколько земляники они притащили из леса.
– Марьюшка, любочка моя, скажи, тебя ведь что-то тревожит? – спросила матушка, когда день начал клониться к вечеру, и настала пора возвращаться в усадьбу.
Про житье в Светлом мать давно меня не спрашивала – я всегда обо всем рассказывала сама. В этот же раз я говорила мало. Не хотелось вспоминать ни про Навроцкого, ни про Полины слезы, ни про перешептывания слуг.
– К господам сегодня молодой барин приехал, – нехотя ответила я. – Они его ждали с большим нетерпением, особенно Полина Павловна. Матушка, я сердцем чую – беду он с собой привез. Но сделать ничего не могу…
– А знаешь, что сердцем чую я? – грустно посмотрела на меня мать. – Тож самое, Марьюшка. Уж не знаю, что тому виной, а только страшно мне за тебя, Маша, страсть, как страшно. Хоть кидайся барышне в ноги и проси вернуть тебя обратно.
– Мам…
– Не бойся, никуда я не пойду и никого просить не стану. Знаю, что у Кротовых тебе лучше, чем дома. Там ты и сыта, и одета, и почти что здорова. Только молю тебя, доченька моя милая, будь осторожна! Ты у меня умница, сама знаешь, что сказать, как взглянуть, как пройтись, не то, что мы, дураки… Но все ж… Господа сами знаю, кого принимать, а кого гнать взашей. Чай, поумнее нас с тобою будут. А раз так, ты на рожон не лезь, мышкой сиди, как нам, холопам, положено. Я же за тебя Богу молиться буду.
Я тогда прижалась к ее груди, а она, как в детстве, стала ласково гладить меня по голове. Потом, по пути в усадьбу, я думала о том, что материнское сердце никогда не обманывается. И еще не знала, насколько мать оказалась в своих опасениях права.
***
В людской меня ждал сюрприз. Прямо на пороге меня перехватил Федя и вручил сложенный вчетверо листок бумаги.
– Я его под тарелкой нашел, – сказал лакей. – Глянь, чтой-то такое? Ты ж по-ненашему разумеешь.
– Может, и разумею, – ответила, разворачивая лист, – Но из твоих слов, Федя, ничего не поняла.
– Я в столовой посуду после ужина убирал, принес ее в кухню, глядь – а из-под одной тарелки что-то виднеется, – пояснил Федор. – Думал, кто-то из господ бумажку забыл. Раскрыл ее, а там значки какие-то мудреные. Ты, Маш, глянь, что это, да господам отнеси. Вдруг, важная записка.
– А почему ты ее сразу господам не вернул? – насмешливо спросила я.
– Так это… – покраснел Федька. – Любопытно же. Да и не знаю я, под чьей тарелкой она лежала.
Я усмехнулась, опустила глаза и оторопела. На маленьком листке аккуратным почерком было написано: «In the winter garden. At midnight» (В зимнем саду. В полночь). Я почувствовала, как от лица отливает кровь. Учитывая, что из обитателей Светлого английский язык знаю только я, становилось понятно и кто автор записки, и кому она адресована.
По моему телу побежали мурашки. Что ему от меня нужно?..
– Маш, у тебя руки дрожат, – удивленно сказал Федя. – Ты чего?
– Это действительно важная записка, – прошептала я. – От Владимира Александровича Полине Павловне.
Лакей хмыкнул, удовлетворенно кивнул, а я бегом бросилась в свою комнатку, чтобы спрятать листок в сундуке под ворох тряпок. На всякий случай.
***
Переодевая Полиньку ко сну, я все думала о предстоящей встрече. Барин явно хочет со мной поговорить. Но к чему такие сложности? Можно было, к примеру, снова приказать мне принести в его комнату свечи. Или еще что-нибудь. А тут – в полночь, когда все будут спать, в зимнем саду, куда и днем-то почти никто не заходит, кроме садовника и меня. Уж не придумал ли он способ быстро и тихо от меня избавиться?
– Маша, у тебя руки дрожат, – сказала Полина, когда я в очередной раз дернула ее за волосы, вынимая шпильки.
Все это время Поля с воодушевлением рассказывала, как они с папенькой встречали дорогого гостя. Я же, занятая собственными мыслями, слушала ее вполуха.
– Да ты вся бледная, – всплеснула моя барышня руками, внимательнее разглядев меня в зеркале. – Замучали тебя в деревне, да?
Она погладила меня по руке.
– Знаешь, Машенька, ступай-ка ты спать. Чепец и сорочку я и сама надену. А на тебе лица нет.
– Не беспокойтесь, Полина Павловна, у меня все хорошо…
– Я уж слышу, – ворчливо сказала моя барышня. – Голос у тебя тихий и сиплый. Опять, верно, отец твой пьяный был, а ты и разволновалась. Да и чугунки, верно, потаскала, а то и братьев с сестрами. Знаю я, как они на тебе виснут. Ступай отдыхать.
Спорить я не стала. Слабо улыбнувшись, пожелала Поле добрых снов и удалилась. Потом долго сидела на своей кровати, пытаясь выровнять дыхание и унять дрожь в коленях.
Может, мне никуда не идти? Я ведь могла не увидеть эту дурацкую записку. Разве не мог лакей случайно выбросить ее, порвать или передать кому-нибудь другому?
Я глубоко вздохнула. А потом встала, расправила платье и пошла в зимний сад.
Навроцкий меня уже ждал – стоял у открытого окна и смотрел на звездное небо. Услышав мои шаги, он обернулся, а уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.
– Получила-таки мое послание, – негромко произнес он.
– Получила, – кивнула я. – Чего изволите, барин?
Он опустился на скамейку, сделал приглашающий жест рукой. Я медленно подошла и тоже села, но с другого края.
– Почему ты не вышла меня встречать? – спросил он. – Все вышли, а ты нет.
– Вы велели не попадаться вам на глаза, барин.
Он усмехнулся.
– А теперь велю попадаться. Теперь я хочу, чтобы ты как можно чаще была у меня на виду.
Каков наглец!
– Я не сижу без дела, барин. У меня есть работа, которую нужно выполнять. А сегодня я навещала своих родных, к ним меня отпустила Полина Павловна.
– Да, я знаю, – кивнул Навроцкий. – Ты очень ответственная и исполнительная. Мне уже говорили об этом. И ты, конечно же, задаешься вопросом, зачем я тебя сюда позвал.
– Я задаюсь вопросом, зачем вы вообще сюда приехали, – сказала я и тут же прикусила язык.
Навроцкий не обиделся.
– Кротовы тебя разбаловали, – спокойно сказал он. – Ты, Марья, со всеми такая дерзкая или только со мной? Молчишь? Значит, только со мной. Ну-ну.
– Простите, барин, – смущенно пробормотала я. – Это не мое дело. Полина Павловна очень привлекательная девушка, и неудивительно, что вы решили…
– Причем здесь Полина Павловна? – перебил меня Владимир Александрович. – Я приехал в Светлое за тобой.
– За мной?! – неприятно удивилась я.
– Да, – подтвердил Навроцкий. – Все эти дни я много размышлял о том… необычном происшествии, и решил, что лучше держать тебя поближе к себе.
– Но зачем?! – почти выкрикнула я, пораженная до глубины души.
– Сама как думаешь? Хочу, чтобы единственный человек, который видит меня таким, каков я есть, всегда был поблизости. Во избежание неприятностей.
У меня внутри все похолодело. А Навроцкий, между тем, продолжал:
– Завтра утром я поговорю с Павлом Петровичем по поводу твоей продажи. Надеюсь, уже через день-два мы будем на пути в Петербург. Мне ужасно надоела провинция.
Ага, выедем за околицу, и будет мой труп болтаться на первой же попавшейся березе.
– Барышня не позволит меня продать, – твердо возразила я.
– Машенька, – ласково сказал Владимир, – стоит мне попросить, и твоя барышня отдаст мне тебя даром. Еще и шелковой лентой перевяжет.
– Я не поеду с вами, – прошептала, чувствуя, как к горлу подступают слезы.
Вот, маменька, и предугаданная тобою беда.
– Поедешь, – отмахнулся Навроцкий. – Ты, милая моя, девушка хоть и ученая, но от этого не менее крепостная, сама себе не принадлежишь, и твое мнение никому не интересно. Можешь вязать свои узелки, скоро у тебя начнется новая жизнь.
– А жизнь ли? – горько усмехнулась я. – К чему эти сложности, барин? Не проще ли было заплатить какому-нибудь лихоимцу, чтобы я, как вы изволили давеча выразиться, упала с лестницы и сломала шею?
Владимир посмотрел на меня изумленным взглядом. Несколько секунд он молчал, а потом рассмеялся.
– Ты что же, решила, будто я хочу тебя убить? – спросил он. – Дурочка, мне это вовсе не надобно. Более того, я хочу, чтобы ты была не только жива, но и здорова. Что я, душегуб какой?
– Тогда я ничего не понимаю, – призналась я.
– Тебе ничего понимать и не нужно, – Навроцкий встал, я поднялась вслед за ним. – Обрати внимание, Марья, я сообщил тебе о своем намерении заранее, а мог ничего не говорить. Ты вообще могла узнать о своей покупке в день моего отъезда.
– Ну и к чему тогда весь этот разговор, Владимир Александрович? Да еще ночью, в зимнем саду и при свете луны? Еще эта записка…
Навроцкий вдруг очень серьезно посмотрел мне в глаза. А потом сделал шаг навстречу и протянул руку, словно хотел дотронуться до моего лица. Я отшатнулась в сторону, а он усмехнулся, сделал еще шаг, и осторожно провел пальцем по воздуху совсем рядом с моей щекой.
– Горячо, – пробормотал он, пряча руку за спину. – Не знаю, Маша, – сказал он еще через мгновенье. – Наверное, мне просто захотелось тебя увидеть.
Он развернулся и ушел прочь. Я проводила его растерянным взглядом.
Ночью вместо сна я опять размышляла. Количество «зачем» и «почему» в моей голове выросло настолько, что я рисковала быть под ними погребенной.
В то, что Кротовы меня продадут, я не верила ни секунды. Даже мысли не допускала. Как можно? Я же дуэнья, наперсница, холодная голова, верный человек. Полина как-то обмолвилась, что, когда она выйдет замуж, обязательно возьмет меня с собой в дом мужа, потому что настолько привыкла к «своей верной Машеньке», что жизни без нее уже не представляет.
Удивится же Навроцкий, когда господа откажут ему в продаже! Он-то, верно, слова «нет» и не слышал ни разу.
Мне вдруг подумалось, что я про Навроцкого ничего не знаю. «Что я, душегуб какой?» – сказал он мне в зимнем саду. Если б он им и оказался, я бы не удивилась. Но какой же он тогда? Что Владимир вообще из себя представляет? Его стеклянные глаза и черные змеи настолько отвлекли на себя мое внимание, что ничто другое меня в нем не интересовало.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
