Рухнула высокая судьба его, иссякло громадное богатство, разрушилось счастье-благополучие; долго ли, коротко ли пребывал Кудангса Великий между жизнью и смертью, как к этому попавшему в западню, проклятому человеку, откуда-то по пути, заглянул шаман Чачыгыр Таас.
Кудангса Великий, лучший из саха, великий из уранхай, побледнел-похудел, сгорбился-состарился, обносился-истрепался, ютился в углу развалившегося дома, в гнезде из травы, разводил огонь из сучьев хвороста, ел крыс-мышей – завидев это, Чачыгыр Таас так молча и застыл.
Кудангса Великий увидел шамана и по щекам его потекли слезы. Два почтенных старца с пожелтевшими власами, с помутневшими глазами, два древних старца, опиравшиеся на посох, в углу обвалившегося гниющего жилища застыли в раздумье, замерли в горестном молчании.
Долго они сидели так, но вдруг Кудангса Великий застонал, давясь подступившим кашлем, затем, тяжело, прерывисто дыша, заговорил: «Ну, друг мой, ты видишь, до чего я дошел, помнишь исчезнувшее-улетучившееся огромное богатство мое, несчетное множество лошадей-коров, народ-люд мой? Помнишь, в каком почете жил я, в каком уважении? Взгляни, теперь не могу прокормиться, не могу одеться, нечего в рот положить, нечего на плечи накинуть – превратился в бродячий дух этих развалин, свил гнездо из cyxoй травы, так и живу… Друг мой, что скажешь, что посоветуешь?»
– По великому грозному указанию обширных небес, по велению Одун Хаана, по направлению Джылга Тойона, ставшие опорой мироздания высочайшие указания, на богатство-состояние свое, на силу-мощь свою понадеявшись, решился ты разрушить, задумал изменить, да слишком далеко зашел, великому преступнику, черному грешнику, смевшему восстать против грозных огненных небес, какое может быть сказано слово, какой может был дан совет? Возросли грехи-проступки твои, настала расплата, наказан ты за свершенные прегрешения! Неужто сам не слышал, не знал – имеющего облик человеческий еще при жизни, при долгом веке его настигает возмездие, расплата за все,– так гласит пословица-поговорка?! – речь Чачыгыра Тааса обрела постепенно внутреннюю страсть и силу, голос стал тверже, глаза загорелись огнем.
Кудангса Великий съежился, глубже втянул голову, притаился, опустил обессилевшие руки, закрыл глаза; на лицо, грудь и спину его спадала прядями отросшая грива растрепанных волос. Так, вобрав голову в плечи, сидел он сгорбившись, затем вздохнул тягостно и, едва слышно, спросил: «Коль взмолюсь-попрошу я, признав грех-вину свою, то род мой кровный, племя солнечное, знать неба высокого простят ли меня?»
– Как они могут простить тебя? Предначертание то сотворено, видно, не только для рода людского, а для того, чтобы во всех трех мирах люди и нечисть из века в век пребывали в безропотном подчинении, не смели противостоять, не смели преступить, такое это великое предначертание-указание, так неужто только из-за твоей мольбы переделают, изменят такой суровый закон, такой святой указ?! А не разомкнутся ль тогда три великих кольца трех миров, не прогнутся ль три опоры-балки, на которых они держатся – изменится тогда облик гулко звенящего необозримого среднего мира, придет в смятение жизнь нижнего мира, – так оборвал его речи Чачыгыр Таас и голос его гулко взметнулся в пустом жилище, будто звук бубна, отозвался эхом над верхушками деревьев.
Услышав это, Кудангса Великий вздыбился, подобно разъяренному быку, упрямо, зло взглянул на шамана.
Хоть и сидел он сейчас обессилевший, ослабший, но подобно блеснувшему из-под земли булатному лезвию топора, иль подобно вспыхнувшим из-под золы углям, воспрял его мощный дух, ожил его сильный ум. После чего выпрямил спину Кудангса Великий, вскинул гордо голову, вонзил медный посох свой в землю и, твердо выговаривая каждое слово, заговорил: «Так значит… уповая на предначертание Одун Хаана, мы не должны спасать умирающего, не должны выручать гибнущего?! По-твоему, увидев горящего в огне – тушить огонь, увидев утопающего – вытащить его из воды, все это, оказывается, противоречит указанию?! Необозримое грядущее незыблемого среднего мира, громадное богатство его: сотворенных госпожей-благодетельницей рогатых, созданных Уот Джесегеем долгогривых, погибающих от небывало-великого мороза спас я, велев разрубить огненную звезду Чолбон, – за это поплатился я?!! Тогда зачем покровитель Уот Джесегей создал живность такую – лошадей, зачем госпожа-благодетельница Айыысыт Хаан Хотун сотворила живность такую – коров! По-твоему, выходит, чтоб не обосновался род людской в незыблемом среднем мире, определили рок ему такой, судьбу такую столпы мира верхнего! Коль так, то, желая спасти двуногого от гибели, от напасти бесовской нечисти верхнего мира, свершил я грех-поступок. Тогда от чего в этом, раскинувшемся вдоль, незыблемом среднем мире, по велению-указанию Аар Тойона возвышен покровительницей Айыысыт Ийэ Хотун, оберегаем госпожой Аан Алахчын, имеющий облик человеческий, славный саха; отчего жилище его заселила духами госпожа Иэйэхсит, раскинула цветущий дом-двор, развела очаг, предопределила детей-потомство?!! Ты сам, видно, предназначение двуногого, священное предначертание всего мира недопонимаешь, недоразумеешь.
Я думаю, что закон трех миров, удел двуногого должны быть такими – в меру сил своих, в меру ума своего, было б только то во благо! Живите, будьте опорой друг другу, плодитесь-размножайтесь, по мере созревания плоти вашей, – так должно быть и не иначе в незыблемом среднем мире! Но такие, как вы, неверно понимающие, наверно и учите, от того, кажется, и случилось непоправимое», – так ответствовал Кудангса Великий.
* * *
Аар татай! Ну и ну! Дошедший до такого двуногий все еще не теряет могущества духа, не меркнет ум его! Шаман Чачыгыр Таас, будто ударили его по губам, замолчал, удивился неимоверно, поразился несказанно – не думал, не гадал он что Кудангса Великий бедный обретет вновь огненную речь, выскажет такое.
Страдалец-мученик Кудангса Великий посидел, помолчал, потом заговорил снова: «Друг мой, кто теперь, как в былые времена, прокормит меня? Разве что сам, опираясь на верный посох свой, смогу добывать пищу – ловить крыс-мышей. Тем и прокормлюсь, коль не смогу делать этого, умру, сгину, как насекомое…
Слишком много дум одолевает, лишая сил, потому придется тебе вдохнуть в меня силы. В старину люди говаривали – у входа в нижний мир, на поверхности глухой бездны, у перекладины, подпирающей ад, у водораздела восьми рек, у слияния девяти рек три великих родоначальника мастеров: шумливый Кэттээни, сумрачный Баалтааны, грозный Кытай Бахсы – три достославных мастера есть. Ослаб я, одряхлел, обессилел, не могу боле давать поручения, прошу: спустись к тем трем мастерам великим, вели выковать волшебный острый меч-кылыс, который сам рубил бы, одержимый сверхъестественной силой. Это мои тревожные думы, мое предсмертное слово», – так в тягостное время, в предсмертный час свой, просил-умолял он.
– Оксе! Такое свершив преступление, такое снискав осуждение, не пал ты духом! Хочешь новый свершить проступок! Где это слыхано, чтоб кто-то заставлял делать охотничье снаряжение в нижнем мире, кто брал бы в помощники кровожадный дух войны! – осуждающе воскликнул шаман.
– Э, друг мой, ужель не примешь мольбу мою, выстраданную-вымученную, слезами кровавыми выплаканную! Пойми-подумай о моем завещании-речении, наступило время умереть мне от голода… И сейчас, в мой смертный час, в мои столь многие лета, эта мысль выстрадана мною во благо народа моего, чтоб извлечь урок… Ведь таких, как я теперь – согнувшихся под бременем, обнищавших, умирающих голодной смертью и в грядущие годы будет много, потому, думаю я, что вымученная мысль, высказанная речь не так уж грешны, не так уж преступны, – сказав так, Кудангса Великий взглянул исподлобья, сверкая непокорным взором из-под свисающих прядей волос.
Шаман Чачыгыр Таас, потрясенный увиденным, ошеломленный услышанным вспомнил, как в прежние дни-годы богат был неимоверно, состоятелен чрезвычайно Кудангса Великий, будущее которого казалось безоблачным, счастье неубывающим: вспомнил, вздохнул тяжко, кашлянул и сказал, будто отрубил: «Ладно, будь что будет! Ну что, осталась может какая-нибудь скотина? Пойдем, поищем, чего сидеть, давай готовиться».
Опираясь на посох, вышли они наружу, развесили саламу, поставили священный столб, сделали зверей-птиц для шамана, три дня и три ночи провели в поисках и, наконец, нашли одну-единственную, последнюю животину темно-рыжей масти, с белым, будто лучистое солнце, пятном на лбу, привели и привязали к столбу бычка пяти-шести годов.
После чего нашли росший на левом мысу леса громадный листвень с раскидистыми ветвями, сделали из него жертвенное дерево – керех, выстругали жертвенный шест – куочай, повесили его на дерево, повернули стрелкой на север.
Шаман Чачыгыр Таас, прежде чем опуститься на свою подстилку, с видом человека, ужасающегося предстоящим, сожалеюще-покаянно проговорил: «Не отказал я просьбе твоей, собрался камлать… Давным-давно, когда обращался в шамана, я три раза обошел все три мира, приобщаясь к шаманству, из тех трех обходов самым суровым-тяжким путем был этот путь, ведущий к трем родоначальникам мастеров. Как обжигал огнем – полыхающим во всю ширь и длину огромным костром – путь этот, раскидывающий раскаленные куски железа, как беспощадно колотил молотом, как безжалостно щипал-кусал клещами, как больно ударяли, как больно хватали они… О, как страшно мне, как ужасно мне!»– сказав так, Чачыгыр Таас опустился на подстилку, благословлять стал дом-очаг свой, землю родную, уничижать стал себя, уповая на милость богов, забив быка; разложил он на одноногом, выцветшем добела столе передние ноги к передним, задние к задним, уложил все части туши по направлению к северу, разлил кровь по девяти берестяным сосудам и расставил их по краю стола вкруг, после чего пошел к жертвенному дереву и повесил на нем бычью шкуру.
Лишь после этого замелькала его колотушка, загудел бубен, зазвенели подвески. Загремели колокольчики, разгорячился-разошелся он, запел-закамлал он.
Шаман Чачыгыр Таас славный – шаман великий, старец почтенный – особенно одержимо, особенно истово, восхваляя по всем путям, воспевая по всем дорогам, превратившись в трепещущую железную рыбу смерти, пересек разом кипящее огнем сверкающее море и стал просить родоначальников мастеров, стал заклинать, запричитал, запел тойук. После чего, отправившись по узкой длинной дороге, исполосован был, искусан, исколот, истерзанный, окровавленный, превратившись в алчного зверя смерти-гибели, с великим трудом низвергся он сквозь кипящее медное море. Затем стал тихо раскачиваться, благословил-вознес знаменитый род мастеров-кузнецов, умоляя-прося их.
Род мастеров-кузнецов, оказалось, обитает очень далеко, совсем в стороне, дорога к ним казалась нескончаемой, жара становилась невыносимой, муки-страдания нестерпимыми, возросли стенания шамана, возопил-всполошился он, изрекая: «A-а, жарко мне! О-о, больно мне! Достославные родоначальники мастеров-кузнецов, коль не выкололи вам глаза, и они не пролились, подобно оплавившемуся олову, коль не прокусили-не прогрызли вам уши удальцы из бездны-пропасти, цепкие-юркие девицы мира нижнего, коль не забило их вам намертво кровянисто-гнойной пробкой, то обратите взор свой на меня, на смертельно уставшего, истерзанного, услышьте слезную мольбу мою, внемлите ей! Умерьте жар-пыл свой! Постойте-внемлите, усмирите гнев свой! Не смотрите неприязненно, не примите за чужого! Стремительно-огневой шаман Чачыгыр Таас в предсмертный час свой, в многие лета мои произношу это заклинание-завещание, творю камлание», – так, прося-моля, запел он свой тойук.
И так он дал знать о своем приходе. Залаяла собака, вышли парень с девушкой – люди той страны не могли окинуть взглядом все небо, потому как были подслеповаты – выпрямив спины, запрокидывая головы, прищурив глаза, оглядывая края неба, очертания гор, они пытались увидеть шамана, но искали они его совсем в другой стороне, шаман Чачыгыр Таас пролетел под их скинутыми ладонями, три раза облетел широкий порог холодного жилища великого рода мастеров-кузнецов, с воплем влетел в дом и рухнул в самой его середине.
Три великих мастера сидели, словно глухари, неподвижно, вытаращив глаза, едва живые от боли в руках и ногах. Когда упирающийся о рыбину Лyo-балык стремительно-огневой только влетел в их жилище, все они с возгласом «Благослови!» кинулись к нему, протягивая скрюченные, кривые, черные пальцы, подобные вывороченным корням деревьев ладони и чуть было не ободрали ему лицо. На что он – порядки той страны оказались совсем иными – так проклял нещадно, так запел-заговорил, так сказывал безжалостно: «Скрюченные пальцы ваши да сгниют в суставах, руки ваши да загниют в локтях и отвалятся».
За что три мастера великих возблагодарили его: «Очень ты помог нам!» – и засияли от радости их медные лица.
Затем только шаман среднего мира рассказал о том, что привело его к ним, ради чего он прошел белый путь с девятью излучинами. Три мастера великих отвернулись прочь, вытянулись их багровые лица, отказались они наотрез: «Прочь! Прочь-прочь, грех какой, не говори так, неизбежно за то возмездие, не смей и произносить такое…
Сделанному нами, обладающему сверхъестественной силой оружию не предназначено быть в среднем мире: указано нам учить-обучать лишь три великих рода, не посягай на то греховными речами – не отдадим запретного, кровожадного, да еще сделанного такими, как мы, оружие, прочь-прочь отсюда!»
– Да и я пробовал было говорить так, но не послушался он, плача-стеная, упросил-уговорил меня на путь этот… Протянул длинную саламу, поставил жертвенный столб, пожертвовал последнего, единственного, заслоняющего собой гору, возвышающегося над колком, с белой лучистой отметиной посредине лба темно-рыжего бычка; из росшего на солнечной стороне темного, дремучего леса, на красновато-багровом, как железные опилки, большом мысе, синевато-серого, подобно остывшему железу, блеклого, подобно каленому железу, сурового, раскидистого, громадного лиственя заставил сделать он великое жертвенное дерево-керех, взывал к вам, чтоб века исходило оно маслом-жиром. Голодными будете если, маслом-жиром обильно наедитесь, истощенными будете – мясом салом угоститесь, – речью такой шаман Чачыгыр Таас славный вызвал неудержимую алчность. Услышав такое, парень с девушкой облизнулись, пересохло в горле у них, захрипело, потянулись, потекли слюни, закололо, заныло, вывернуло желудок, пристали они к матери-отцу: «Сделай» да «сделай!» – задергали, затеребили.
Родоначальник трех великих родов долго не соглашался, упрямился-артачился и все же воскликнул: «Пусть будет так!» – принялся выковывать обладающий сверхъестественной силой, сверкающий огнем меч-кылыс. Зашумели, раздуваясь, кузнечные меха, заполыхал огонь в горне, застучал молот, зазвенела наковальня. Сумеречный, как тень, с кулаком, подобным молоту, с сильными, как у тигра, пальцами, с седой головой кузнец Кытай Бахсы разве заставит долго ждать? Вскоре он уж закончил, вселил в меч сверхъестественную силу, закалил в зловещей смертной воде и, вручая огненное, острое, кровожадное оружие шаману Чачыгыру Таасу, сказал: «Против воли моей заставили сделать, потому расплата за то да будет за вами… Когда-нибудь после, в далеком будущем, не держите за то зла на меня!»– зарокотал глухо великий мастер.
Шаман Чачыгыр Таас, исполнивший поручение, радостно-весело притопывая, приплясывая выбрался наружу, вернувшись, протянул острый меч-кылыс почти в три аршина длиной, обладающий чудодейственной, кровожадной силой, Кудангсе Великому. Кудангса Великий улыбнулся, вспыхнул от радости и тут же выхватил его из рук шамана; после чего два старца, два сверстника, сказав друг другу прощальное слово-завещание, поцеловались, расставаясь, простились со слезами на глазах.
Кудангсы Великого круторогие с раздвоенными копытами, которых было больше, чем кочек на овражистом речном берегу, водившиеся несметно по верховьям восьми рек; долгогривые с круглыми копытами, те, которых было больше, чем звезд в темном небе, разведшиеся бесчетно по верховьям девяти рек; многочисленный, словно густой ерник, народ его, родичи-близкие улетучились, подобно росе, исчезли, подобно пене, превратились в туман, остался он один, как пень от огромной лиственницы, исхудал-отощал, в смертный час свой, в многие лета свои оказалось, что затоптан он в трясину простодушной, наивной жизни, преданы забвению заслуги его, ослаб мощный дух его, затмился могучий ум; слишком возомнил о себе, слишком возгордился, за что и поплатился так.
Долго ли, коротко ли жил он так, однажды летом, в дышащий зноем день, выбравшись из своего угла (тут стало заметно, как он сильно исхудал-отощал, осел-сгорбился), едва передвигая ноги, направился он к Майы Баалы, поохотился на его берегу на крыс-мышей своим заветным мечом, набрал хвороста, вернулся, развел огонь.
От палящего зноя сомлела спина, яркий солнечный свет слепил глаза, и он задремал. Вдруг, откуда ни возьмись, появился слепень и, будто острой иглой, впился в шею. Кудангса Великий (тело его еще не потеряло своей чувствительности) испуганно воскликнул, взмахнул зажатым в руке мечом. Острое, сверкающее, кровожадное оружие со свистом напрочь отсекло голову Кудангсы Великого. Туловище старика опрокинулось на спину, руки-ноги дернулись, вздрогнули раз-другой, голова, упавшая торчком, испуганно моргнув, выпучила глаза… Так умер прославленный Кудангса Великий.
Отлучившегося от родного племени-народа, породнившегося с племенем бесовским, отошедшего от рода солнечного, примкнувшего к нечисти, отверженного золотые кости кто положит в могильный лабаз-арангас? Кто схоронит?
Душу, имеющую черный грех, тяжкий проступок Кудангсы Великого шаман какого рода человеческого отлучит от родимой земли, проводит ее в верхний мир? Жарким днем труп вспучился, на следующий день зачервивел, лицо, глаза облепили мухи, он стал разлагаться, гнить… Чтоб спасти от страданий двуногого, чтоб вызволить от смерти славного саха, дошел он до этого, и никто не пришел помянуть, никто не пришел почтить. Вина его в том, что имел он дух могучий, грех его в том, что имел он ум дерзкий, вот и лежит теперь вспухший труп его, оставленный на съедение червям.
Но все же, такого великого человека, – имеющего черный грех, тяжкий проступок, породнившегося с нечистью, – удальцы южного неба, племена Величествующего Великого Суоруна не оставили на осмеяние, не покинули на поругание. Грозное небо низвергло девять великих огненных смерчей на вихревых крыльях, все три дня и три ночи тело Кудангсы Великого крутили, мололи нещадно со словами: «Разлетись семенами огненными!.. Прими свою участь, утверди свои думы! Будь духом Илбис, будь семенами смятения, раздора!» – и разбросали-развеяли по родной земле, по всему миру прах его. И не лежать же без призора тому кровожадному, сверкающему огнем мечу-кылысу! Три великих мастера Тимир Бекилеи славные сказали: «Это испытавшее кровь оружие не должно лежать без призора, неизбежно возмездие», – и, взметнув из-под северного колдовского неба зловещие смертные вихри, все три дня и три ночи крутили-вертели сверкающий меч-кылыс, превратили его в пепел и разбросали-развеяли по родной земле, по досточтимому среднему миру, произнеся благословение: «Да не появится впредь подобный Кудангсе Великому! Да не родится имеющий дерзкий язык, горячую душу, подобно ему пытающийся изменить великие законы, ставшие тремя крепчайшими запорами, на которых сотворены и держатся все три мира!»
Как только упали два семени духа Илбис на землю родную, в среднем незыблемом мире тут же вспыхнул великий, непримиримый спор-раздор меж рабом и господином, меж бедным и богатым, меж прошлым и настоящим, одни сказали: «Это гнет!», другие сказали: «Это черный указ, скрывающий правду!» Иные не соглашались: «Не говорите так – это творение Одун Хаана, указание Чингис Хаана, неколебимое предначертание, незаменимый закон». А некоторые грозились: «Мошенники, плуты отъявленные, бродяги презренные, замолчите! Мы вам покажем, что такое гнет!»
Куда ни поверни, всюду – жизнь незыблемого среднего мира развивалась, опираясь на силу великого спора-раздора, на пламя великого соперничества. Поднимались один за другим дерзкие, чтоб изменить жизнь сущую могучим умом, мощным духом, затевали великий спор – одни из них погибли, другие победили… Так зачиналось, говорят, великое противостояние, так возникло оно.
Дольнего мира дитя Дорогунов Никулай
Не так давно, во времена раздела земли, в деревне Тигиилээх встретился я с Бытэ Басылаем… Выжил, все-таки, бедняжка, не утоп тогда, в детстве… Свидетельством чему являлся он сам, живой и невредимый. Я, например, очень даже хорошо знал это: если б не он, некому было бы рассказать мне о сыне мира этого дольнего Никулае Дорогунове. Пухленький, милый малыш-крепыш, каким в младенчестве был Бытэ, одним своим видом вызывал умиление. К тому же, он был, говорят, беленьким, словно белоснежная пуночка. Потому, по мере того как он рос, все больше привлекал полные любопытства и смущения взоры юных особ, щеки которых вспыхивали жарким румянцем, рдели точь-в-точь, как летние облачка в сполохе вечерней зари. И бились неуемно сердца, и с придыханием вырывался шепот: «О-ох… Вот… он… милый Бытэ»…
Ну и чего ж мы будем ходить вокруг да около, дело всем знакомое: коль приглянется кто, у кого ж не взыграет кровь?! Как бы господа да богатеи ни угнетали нещадно, ни выжимали последние силы, сколько бы пота-крови с самое глубокое озеро ни пролилось от того – как говорится, сыромятный ремень тянется, но не рвется, – Бытэ Басылаю удалось ведь уцелеть, остаться в живых и попасть в царство социализма, сейчас, наверное, он вовсю поет-воспевает новую жизнь, и голос его становится все громче и звонче… Но черный гнет, испытанный им в прошлом, оставил на Бытэ Басылае свой неизгладимый след до конца его жизни. Еще недавно сияющее, как новенькая монета, лицо его белое потухло, посерело. И чем сильнее становился тот гнет, тем быстрее тускнел, мерк свет его лучезарно-улыбчивых, прозрачно-желтых, похожих на растопленное масло, глаз, совсем недавно так волновавший и заставлявший учащенно биться сердца юных особ… С годами оба его глаза покрылись толстым слоем гноя, который постепенно стал разъедать веки, превращая все в зияющую красную рану.
В прошлой, другой жизни женщина не могла выйти замуж за того, кто приглянулся, кто понравился ей, а ее забирал в жены тот, у кого водились деньги.
Разве Бытэ Басылай не хотел взять в жены хорошую девушку?! О, как же он пожалел о том, что бросился тогда в воду, когда ему было всего лишь тринадцать. Это ведь тоже было от любви… Однажды, то ли в Чогойе, то ли в Балаганнахе (впрочем, разницы в том нет, поскольку они находились едва ли в двухстах шагах друг от друга), – устроили свадьбу. На земле якутской исстари повелось так, что если поскачет лошадь, за ней побежит и собака, а за собакой пустятся дети. Отец Бытэ был бедняком, откуда было у него взяться лошади, он пошел пешком. А Бытэ же, подумав, что отец не даст ему вволю поиграть с друзьями, отправился с Джекке, сыном Малагар Уйбана. Им хотелось дойти как можно быстрее, потому скинули с ног торбаса, положили их под большую кочку, накинули на шею своей собаке веревку и, держась за нее, затрусили вслед за всеми.
Добрались, а народ уже вовсю хороводы водит, тут – осуохай, там – осуохай, так и колышется все вокруг. Бытэ и Джекке сюда сунулись, туда торкнулись… Вдруг Бытэ увидел двух прехорошеньких девушек, от чрезвычайного изумления он застыл на месте: «О, есть же такое на свете!» – воскликнул он, почесывая затылок, и раза три обошел их кругом… Несмотря на то, что одежка на нем была плохонькая и на ногах не было обуви, мальчик с ослепительно белой кожей с искренним восхищением смотрел на них своими светлыми, лучистыми, прозрачно-желтыми глазами. Ну как же это не могло тронуть: «Ох, до чего же хорошо становится от его взгляда, в самое сердце попадает… теплый-теплый, проникновенный», – будто так говорил весь вид девушек, вспыхнувших от смущения густым румянцем, молнией ударивших Бытэ чувственным, сладостным взором лучезарных глаз… Огонь! Пожар! Нет, это невозможно было ни с чем сравнить, но тот взгляд юных дев навсегда остался в нем саднящей раной. «Все равно не пойдут за нас в жены», – подумал с сожалением и досадой Джекке, и дернул друга за руку: «Пойдем, дружок, искупнемся… Журавль к журавлю, ворон к ворону… возьмут их в жены какие-нибудь сынки богачей, у которых живности немерено, и будут они у них что грязь под ногами, растопчут… Эти девицы не про нас, не к нашему двору эти девицы… они вещь дорогая, им суждено быть затворницами в золотом чулане и в нем доживать свой век», – сказал он другу затем, видимо, в сердцах выпалил: «Вертихвостки… личиком беленькие… задаваки… ишь, как выхаживают… А как смотрят, будто нет тут им ровни вовсе», – вконец раздосадованный, Джекке побежал в сторону крутого берега.
А все думы, душу и плоть Бытэ заполонили те две девы, перед его глазами полыхал неугасимым светом лишь их образ. Белый свет вокруг него поблек, окружавшие его люди превратились в смутные бестелесные тени, будто блуждающие в его сне… Помнит, что вроде рассердился на Джекке: «До чего ж обидно говорил этот черный пес о моих золотых, о моих ненаглядных… черный четырехглазый пес!.. погоди, попадешься мне еще… Мою любовь, мое сердце не удастся тебе походя растоптать», – подумал он про себя. Бытэ ходил как в тумане, как во сне, не запомнил после никаких игрищ и забав. Не запомнил даже самые захватывающие соревнования как схватки именитых силачей и перетягивание палки. Даже когда его друг Джекке показывал ему прославленного быка-пороза того самого Белемех Бетура, знаменитого чубарого того самого Ланкыны: «Бытэ, глянь, вот знаменитый чубарый Ланкыны, вот он стоит! Ого… вот это мощь… Ну и взгляд… о-ох… кровью налитый», – но Бытэ совсем было не до того. Бытэ даже не помнит, как в воду окунулся. Кто-то плавал, нырял, кто-то прыгал с крутого берега, поднимая брызги воды, а некоторые, вроде, просто стояли в воде. Бытэ помнит, что прыгнул, подумав попасть в мелководье. Прыгнул, а ногами все не мог достать дно, захлебнулся и, пытаясь выбраться из воды, изо всех сил забарахтался. «О, горе, вот и настал мой смертный час… кабы суждено было мне взять в жены одну из этих прекрасных девушек, прожить с ней долгую счастливую жизнь, разве смерть пришла бы за мной сейчас?! – так, помнится, сокрушался я в отчаянии», – рассказывал мне потом Бытэ Басылай.
– О, великое дело, чувство любви! Совершенно неправы те, кто говорит, что якут не способен на любовь. Сердце саха-якута горячее, теплое, сердце саха знает, что такое любовь, оно у него чувственное, жалостливое… Мы народ, который жаром своего горячего сердца согревает студеное дыхание Ледовитого океана, пламенем своей любви согревает лоно суровой северной Природы, наверное, потому и сохранились, и дожили мы до нынешнего времени… Любовь бедного саха-якута была угнетена тяготами и особенностями прошлой жизни, тойонами-господами, баями-богатеями, буржуями да торгашами. В прошлой жизни невозможно было жениться или выйти замуж за любимого человека, любовь была под запретом, поэтому влюбленным, в большинстве случаев, приходилось скрываться, прятаться. Какое полнокровное счастье могли принести встречи и поцелуи украдкой? Наоборот, рушилась жизнь, порочилась любовь, пачкалось имя, оставалось черное клеймо на всю жизнь. Любишь-не любишь, а женили на ком хотели, и ее не спрашивали любит ли, насильно выдавали замуж, бросая в объятия нелюбимого. Вот, с того и шло, что мужик, будучи на сенокосе, ночью бегал к другой… Любовь – великое дело! Нынче счастливая пора настала: нельзя насильно поженить нелюбящих друг друга людей, теперь такого нет, – заключил Бытэ Басылай.
На что батрак из Вилюя, сказитель-олонхосут Нэнкиров, тот самый молодец, который три дня и три ночи сказывал в своем олонхо о том, как молодые большевики земли якутской собрали воедино силы бедняков-хамначитов и привели их к счастливой жизни, сказал: «Ну и где же пресловутый Дольнего Мира Дитя Дорогунов Никулай, куда запропастился?»
I
В старые времена, в прошлые годы жил, говорят, человек родом из Хангалас, увидевший белый свет на земле Киллэм, создавший семью на счастливых холмистых землях Тулагы и звали его Дольнего Мира Дитя Дорогунов Никулай. А коль сказывать в каком веке, в какие времена родился, жил и был наречен тем именем он – это было время гораздо позже канувшего в лету века, когда потомок Омогоя да Элляя великий Тыгын, желая стать государем всего народа саха, омывал кровью острую пику и меч-батас, пройдясь по землям Олохуна—Вилюй, Мюрю—Таатта; то было время гораздо позже давно забытого века великих битв-кыргыс, когда разбиты были потомки достославного великого Тыгына, лучшие из них, доблестные из них – уничтожена неисчислимая рать Мымах Тойона, разорено погребение великого тойона Немюгю Хангалас, а на другом берегу Лены тойон Джохсогон построил извоз, добрался со своими людьми до реки Тохтобула с девятью холмами-булгунняхами да скрылись-разбрелись они в еланях-аласах Таатты; когда бесповоротно ушли в забытье времена войн-сражений, кровавых междоусобиц и пришли времена единения знати-богачей якутов-саха со знатью-богачами русских, сделавших сирых и слабых рабами да нищими, слугами да батраками, взяв тем самым на себя грех тяжкий, стали обрастать непомерной тьмой капитала, вот, в те времена и родился, и жил, говорят, Дольнего Мира Дитя Дорогунов Никулай…
Строения якутских царей-тыгынов были разрушены, на привольных землях Сайсары воздвигся русский острог, ставший золотым гнездовьем якутской и русской знати-богачей и был раскинут, явившийся его неотъемлемой частью, Гостиный Двор, ставший злачным местом, который подобно большому змею начал душить народ саха. Тогда и родился прослывший пьяницей и картежником, но не злодеем и не извергом, а просто отчаянным сорвиголовой, тот, кто мог проторить нехоженые тропы и пройтись по самым тернистым путям-дорогам, не страшась пропасть иль сгинуть безвозвратно, и это был он, Дольнего Мира Дитя Дорогунов Никулай.
В дальних холмистых, вечных землях Тулагы родившийся, через просторы неоглядных равнин Киллэма безудержно стремившийся и не раз добиравшийся до средоточия счастливой, праздной жизни Якутска, благостной Сайсары, до разгульного Гостиного – прослывший удальцом из удальцов, замечательнейшим, приветливым человеком Дольнего Мира Дитя Дорогунов Никулай стал вести такие речи: «Чтобы выглядеть франтом, надобно одеться в отборный ситец, а одолев множество дальних дорог, полных неисчислимых опасностей и препятствий и добраться до чужих благословенных земель, надобно предстать перед его обитателями ново и необычно, как и подобает прибывшему из дальних нездешних краев, а в этом деле возрастает значимость шелка», – и полюбил он стеклянную чашку, полюбил пить крепкий чай, курить табак, а больше всего полюбил он держать в ладонях, ловко вертеть и быстро перебирать пальцами обеих рук пятьдесят два листа колдовской карточной колоды. «День мужчины – что игра в карты, удача молодца – что прикуп карточный», – так думать стал он.
* * *
Прошли зимние дни, потеплел воздух, на чистом небосводе приветливо засияло ясное белое солнце, в средоточии счастья Якутске, на просторах благословенной Сайсары, в глубинах веселого Гостиного Двора стало собираться больше людей, пуще разгорелись игры-забавы, безудержнее стали смех, веселье. Разошлась вовсю широкая масленица, понеслись тройки с бубенцами, пары лошадей в упряжке, разлетелись на бегу гривы и хвосты лихих скакунов… Делались ставки, вспыхивали драки, бились об заклад, сыпались угрозы, стоял невообразимый шум и гвалт, будто все разом потеряли рассудок.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
