– Идет, – спокойно произнесла медсестра, не поднимая головы, будто вычитала это слово в открытом журнале. Затем, словно рассуждая сама с собой, добавила: – он один, а вас много…
Василий повернул голову к жене. Хотел сказать ей что-то ободряющее. Но понял, что не сможет удержать клокотавшее внутри пламя. Промолчал, стиснув зубы. Чувствовал ее лицо, уткнувшееся между лопатками. Чувствовал, как беззвучно текут слезы, пронизывая тонкую футболку. Чувствовал, как горячий воздух толкает в спину, когда она, чуть отстраняясь, выдыхает после глубокого горького вздоха.
Вдруг подумал, что по забывчивости заправил футболку в спортивные брюки. Что жене никогда не нравилось, и она всегда из-за этого ворчала. Но сейчас молчала – это было теперь не важно. Значит, многое из того, что она раньше говорила, просила, можно вообще опустить. Делать только то, что необходимо. Но разве можно знать, что на самом деле наиболее существенно, пока не произойдет нечто трагичное. Только тогда перестаешь придавать значение всему остальному. А когда проходит какое-то время, тебя снова грузят ненужными условностями, обязанностями, просьбами. И снова ждать, ждать, ждать – пока опять случится нечто…
Полуторагодовалая Лера лежала у него на руках. С затухающим сознанием продолжала баюкать игрушку. Личико покрывал нездоровый румянец. Словно только с мороза. Если бы такая же розовая сыпь не выделялась на шейке и ручках. Из-под едва приоткрытых век пробивалась яркая синева глаз, словно узенький кусочек безоблачного неба, притаившегося в ее глазах.
– Где он ходит?! – Василий жаждал движения. Броситься врачу навстречу. Но куда? Прорваться к лифту или взбежать на второй этаж. А вдруг они с доктором разминутся? И тогда снова этот идиотский зажигательный канкан рингтоном в телефоне.
Острые пронзающие звуки скрипок и оглушающий ритм труб рисовали в воображении женские ножки, кокетливо выбрасываемые из-под воланов и рюшей вздернутых платьев. И надо это слушать! Ибо где-то посреди обнаженных плеч, открытых декольте и белых рук в кружевных перчатках до локтей скрывается он, добрый доктор, заплутавший в водовороте оголенных женских прелестей. И затем странно недовольный сонный голос с требованием передать телефон медсестре.
От этой безысходной бурлящей внутри Василия энергии с музыкальным сопровождением, ритмичным стуком каблуков и душевной опустошенностью каждое произнесенное слово казалось пропитано желчью. Желчью, способной расщепить все вокруг, но только не толстуху в халате и дежурного доктора с телефоном!
Скарлатина оказалась не такой опасной… Через три недели Валерия с мамой были уже дома. Не забыли и серого медвежонка. Он стал талисманом здоровья дочери и законно присутствовал на семейных обедах и торжествах. У него было свое место за столом, своя постель и собственный уголок за кроватью дочки, состоящий из игрушечного светло-серого домика с темной крышей и набора детской мебели.
Этот медвежонок стал спасением в небольших семейных конфликтах. Разговаривал за него Василий, меняя голос, – тот становился низким и трескучим, как у древнего старца. Старался изрекать цитаты, пословицы, поговорки. Звучало, как народная мудрость.
Дочка приняла условия, со временем стала прислушиваться к советам игрушки. Иногда сама брала медвежонка и шла к отцу с откровенными вопросами, которые напрямую постеснялась бы задать. Во время редких ссор Василий одевал перчаточную куклу на руку, вынуждая ее быть третейским судьей. Оказалось очень удобно. Вроде кто-то со стороны взглянул на ситуацию и дал независимый совет.
Только однажды третейский судья не справился со своей ролью. Не смогли они дочку удержать…
Валерия была не высокая, но стройная. Тростиночка. Узкие бедра, скромная грудь. Лицо в ореоле темных волос. Постоянная улыбка на пухлых ярких губах. Широко распахнутые голубые глаза выплескивали на собеседника небесную даль, ограниченную широким разлетом сросшихся черных бровей. Когда хмурилась, те выгибались вверх, словно крылья взлетающей чайки. В глубине зрачков посверкивали колючие молнии.
Валерия окончила медицинское училище. Василий помог устроиться медсестрой в Морскую больницу на Фонтанке. Сутки через трое. Одно из самых благополучных учреждений города, на балансе пароходства. Лечились там, как правило, моряки загранплавания.
– Чем черт не шутит, – говорил Василий жене, когда в дежурство дочери они оставались одни. – Найдется какой штурман перспективный или механик. Приглянутся друг другу… Моряки народ денежный. Будет вещи возить из-за границы. Валюта – дело хорошее. Бедствовать не придется!
Когда дочка стала выходить на работу «сутки через двое», на это внимания не обратили. Мало ли какая производственная необходимость! Василий, бывало, и по три дня со службы не возвращался, случись в районе какое тяжкое преступление.
Но когда дочка стала пропадать «сутки через сутки», решили с ней поговорить.
Оказалось, влюбилась она в моряка, как и мечтали родители… Да только тот оказался американцем. Да еще и чернокожим! Получил травму на пароходе, вот и лечился в морском госпитале.
Дочке уже исполнилось двадцать, считала себя совсем самостоятельной.
Больше двух месяцев они… дружили. Потом улетел ее возлюбленный к себе на родину. Лера стала чаще бывать дома. Но это не радовало – слишком резко она изменилась.
Стала скрытной. Видно, хочет иногда что-то рассказать отцу с матерью, да одернет себя – и свет в глазах гаснет, словно свеча, накрываемая колпачком. Стала раздражительной и своенравной. Чуть что не по ней – хлопает дверью и уходит на работу или к подругам. Через день возвращается, как ни в чем не бывало, и молчит. В комнату уйдет и письма пишет. Ляжет на диван и смотрит в потолок, словно ответ там читает.
Мать все надеялась, что забудется первая любовь, уж больно далеко занесло ее возлюбленного.
Пытался Василий задействовать «третейского судью», но дочка даже не взглянула на своего серого медвежонка. Зато мать теперь стала носить его в руках постоянно. Теребя, как четки, что-то нашептывая, словно колдуя.
Нестерпимая духота в отношениях должна была вскоре разразиться грозой. Но вместо ожидаемого ненастья – вдруг солнышко…
Валерия пришла с работы веселой. Светилась лучиком весенним. Счастьем наполнилась, щебетала, словно ласточка:
– Папочка, папочка! Мне нужны деньги!
И в порхающей невесомой девичьей фигурке, суетливой ненавязчивости слов, рассеянной улыбке терялись корысть и меркантильность. Чувствовалось: для нее важны не деньги, а что-то более ценное, что за ними стоит.
Так и оказалось.
Дочь показала заграничный паспорт с визой в Америку. Жена побледнела, словно увидела не орла двуглавого, а штамп о смерти. Мишка выпал из рук.
Но Валерия, ослепленная своим счастьем, не заметила ни материнского страха, ни озабоченности отца.
– Мне нужны деньги на билет! – восклицала она. – Понимаете, на билет к нему!
И танцевала по квартире, веером распустив длинные волосы.
– Говорили, что в Америку одиноких девушек не пускают, а меня пустили! Меня пустили! – она обнимала окаменевших родителей, – Значит, судьба!
Подхватила серого мишку с пола. Закружила, держа перед собой, словно на выпускном в школе. И казалось, что это наступил ее новый выпускной – в красивую и счастливую жизнь.
– Нет! – неожиданно воскликнула мать так громко, что заглушила мелодию, звучащую в голове дочери.
Лера резко остановилась, так что распущенные волосы запрокинулись на плечо. Черные брови поползли вверх, открывая льющуюся голубизну глаз. По инерции улыбаясь, медленно опустила руки. Серый мишка выпал из пальцев прямо на правую туфельку, накрыв ее своей мантией, словно тоже пытаясь остановить хозяйку.
– Доченька, – мать оглянулась по сторонам, сама испугавшись своего крика, – ты ведь даже языка американского не знаешь. Как же общаться будете?
– Мамочка, – засмеялась дочка, тут же забыв вскрик матери и с душевным восторгом обнимая ее, – да неужели вы с папой много говорили, любя друг друга? Слов-то не надо, когда сердца стучат в унисон. Все понятно – по жестам, по взгляду, по голосу!
Слушала ее мать и кляла себя. Не было у нее аргументов против любви дочкиной. И отговорить невозможно.
– Все равно не пущу, – бессильно сказала она, взглядом прося помощи у мужа.
Тот пожимал плечами. Какая тут помощь!
Жена подхватила с полу мишку:
– Видишь, и он не хочет, чтобы ты уезжала! – неловко пыталась всунуть внутрь дрожащую ладонь. В безумном остервенении требовала от мужа:
– Ну говори же, говори! Что ты молчишь?
Василий второпях пытался вспомнить какое-нибудь надлежащее изречение или поговорку. Но…
Счастье дочери ослепило его разум, замкнуло уста прикосновением к ее радости. С умилением смотрел.
– Мудрый медвежонок, не надо меня учить! – Лера выхватила игрушку из рук матери, чмокнула в черный кожаный носик. – Я уже не маленькая! Выросла! А вот ты все такой же! Ой, я – к подружкам! Расскажу…
Спустя две недели она улетела в Чикаго, забыв своего серого мишку дома.
Глава 8. Застолье
Они сидели на барных стульях за высоким столом, изолированным от гостиной кожаным диваном. Валерия запекла в духовке огромный окорок, и теперь большие нарезанные порции мяса парили ароматом специй на тарелках мужчин.
Валерия периодически вставала, чтобы убрать грязную посуду или налить кому-нибудь соку.
Рядом с ней сидел Даниил. Половину его тарелки занимал большой кусок торта с воткнутой маленькой десертной ложечкой. На шоколадной глазури – яркая клубничина. Руки были под столом. От напряженной сосредоточенности в лице и постоянного ерзания казалось, что он на коленях что-то мастерит.
– Данила, я твой деда! – как можно ласковее говорил Василий. – Я тебе сказки читал по компьютеру, помнишь? Скажи: де-да! Де-да!
Внук молчал, не отводя глаз. Такой… веселый голубоглазый болванчик с застывшей улыбкой.
– А почему ты мясо не ешь?
Даниил перевел взгляд на мать. Его белые кудри, словно маленькие барашки волн, свободно гуляли по всей голове, и только к шее спадали ровными колечками.
– Он недавно покушал, – ответила Валерия и, повернувшись к сыну, добавила: – А пирожное чего не ешь? Не вкусно?
Данила кивнул в сторону деда.
– Ему тоже хватит, – улыбнулась Валерия, – торт большой, кушай!
Даниил отломил десертной ложкой небольшой кусочек бисквита и отправил себе в рот. Опять пристально уставился на деда.
Теперь Василий вспомнил, кого напомнил ему Тет в первые минуты знакомства. Внук – копия его: те же светлые кудряшки, голубые глаза, губки бантиком. Впрочем, немудрено. Папа есть папа.
– Со свиданьицем! – Тет поднял стакан с виски. – И со знакомством!
Василий чокнулся, сделал несколько глотков обжигающей терпкой жидкости.
– Ну, как долетел, Петрович? – светскости ради осведомился Тет, ставя наполовину опорожненный стакан на стол. Вопрос был бы уместен сразу в аэропорту. Но Василий вспомнил нервозность встречи и поморщился.
– Нормально долетел, – ответил он, отрезая ножиком кусочек свинины в своей тарелке.
– Все американские задницы посчитал? – усмехнулся Тет.
– Не понял? – Василий посмотрел на собеседника.
– Я, когда летаю, постоянно их считаю! – Тет наколол кусок свинины на вилку и, ткнув в горчицу, положил себе в рот. С аппетитом пережевывая, продолжил. – Постоянно место дают у прохода рядом с туалетом! Как самолет взлетит, так пассажиры в очередь выстраиваются! И как тут жопы не сосчитать, если каждая толкает тебя в плечо? Ха-ха! Дремлю, но продолжаю считать: семьдесят один, семьдесят два! Ха-ха! По количеству жоп легко определить модель самолета! Некоторые, конечно, по нескольку раз ходят! Но погрешность допустимая…
– Это потому, что ты берешь билет в самый последний момент! – фыркнула Валерия. – А все нормальные люди планируют полеты за полгода. Поэтому билеты у них вполовину дешевле! И – не у сортира!
– А может, мне так нравится? – рискованно пошутил Тет и нарочито загоготал.
– Кому что, – снова фыркнула Валерия.
Да уж, светская беседа получилась!
Повисла пауза.
Василий снова обратил внимание на то, что Данила перестал кушать. Оставив на тарелке половинку торта с клубничиной сверху, положил ложку на скатерть.
– Ты почему не ешь?
Даниил посмотрел на мать, перевел взгляд на входную дверь.
– Что ты, о брате беспокоишься? – слегка нервозно упрекнула его Валерия. – У него все нормально! Кушай давай!
Старшего сына Валерии за столом не было.
– А где Виктор? – в очередной раз вспомнив о внуке, спросил Василий, забыв, что дочка отвечала ему на этот вопрос при встрече.
Будучи в легком опьянении, он с удовольствием наслаждался виски и не заметил, как спало напряжение от долгой поездки. Расслабился, откинувшись на спинку. Повернулся вместе со стулом боком к столу. Поставил правый локоть на столешницу рядом с тарелкой.
– Я же тебе уже говорила. Он в спортивном лагере. Лето, каникулы. Чего ему здесь болтаться по жаре! – дочка взяла ложку Данилы и воткнула ее в оставшийся кусок торта на тарелке сына. – Ешь, сказала!
Даниил посмотрел на мать пристально в упор. Вернул ложку на прежнее место.
Валерия вдруг залилась нервной краской. Набросилась на Тета:
– Я ведь просила тебя не пить! Хоть сегодня! Просила ведь! Ты же себя знаешь – две бутылки пива и все, с копыт долой!
Василий удрученно заметил, что в общении дочки пропала былая непринужденность и легкость. Появилась некая скованность. Будто уйма нерешенных проблем распирают ее изнутри, только выжидая слабину, чтобы вырваться наружу.
– А что я?! Что – я?! Хотел только поддержать своего тестя! – оправдывался Тет. Снова протянул руку к бутылке. – Не могу же я позволить ему осилить этот груз одному!
Его речь была четкой, но излишне торопливой, словно из боязни, что ему не дадут высказаться. Характерный симптомчик.
Валерия цепко выхватила бутылку виски из-под носа мужа. Убрала под стол.
– По-моему, ты уже сам похож на груз, и я не собираюсь волочь тебя по лестнице на второй этаж.
Тет хмыкнул и недовольно насупился.
– Тебе еще подлить, пап? – словно извиняясь за резкость, тихо спросила она. – Анатолий спиртное совсем не переносит. Завтра будет до обеда валяться в постели и охать.
– Анатолий не переносит, а Тет – все переносит, – с пьяным пафосом изрек муж и потянулся за бутылкой пива. – Тогда, значит, будем полировать!
Глядя на зятя, Василий погрустнел. Развезло бедолагу. Что так быстро-то? Совершенно разучилась пить нынешняя молодежь. Или здешний воздух свободы так расслабляет закаленные в России тела и души?
Валерия обреченно вздохнула:
– А… делай, что хочешь! Надоело все…
– Данила, ты почему молчишь? – Василий от греха подальше снова переключился на внука. Старался выговаривать слова как можно четче. Не хотелось, чтобы внук видел его пьяным. – Все понимаешь и молчишь?
Даниил перевел взгляд с деда на окно. Там уже стемнело.
– Он все время молчит, – ответил Тет, резко вскинув опускающуюся под действием алкоголя голову. Откинул рукой челку с глаз.
– Не говори чушь! – моментально ощерилась дочка. – Помнишь, как он в прошлом году болтал? Все говорил! А теперь ленится!
– Не помню, – сказал Тет и снова опустил голову, словно что-то важное увидел в своей тарелке, что вернет ему память. Едва помедлив, упала вниз челка.
– Откуда тебе помнить, ты тогда нас редко навещал! – с легким укором произнесла Валерия.
