«Это ты меня сделал колючей…»
Это ты меня сделал колючей.
Я готова была терпеть
И молчать о доли горючей,
О доли печальной своей…
Это ты в мои руки жало
Без жалости молча вложил.
Оттого мне тебя не жалко —
Ты жестоко со мной поступил.
Растревожил осиное, наше…
Так гордился, что ос разогнал.
Но скажи мне, по чести – краше,
Что природу ногой растоптал?!
Сапожищем давил живое,
Пусть болючее, но – твоё!
Оттого не пеняй на слово,
Острожалящее слово моё.
«Я помню, как сжавши в объятьях…»
Я помню, как сжавши в объятьях,
Придумывал для меня платья
И туфли на шпильках, и шляпки,
И замшевые перчатки.
Мечтали о лете, о ситце,
О том, что возможно влюбиться.
Я верила в это, как в чудо!
Новёхонька была посуда.
Глазам доверяла и сердцу.
Открытой оставила дверцу
И свечку-надежду зажгла
В окошке… ты помнишь – когда.
В ночи приходила тихонько.
Незримо касаясь, легонько,
Как пёрышко, ветром солёным.
Ты тоже казался влюблённым.
Однажды… Я бешено била посуду,
С треском, повторяя: «Не буду!
Верить тебе не буду!»
Рыдала навзрыд – никогда!
Не будет ни платьев, ни шляпок,
Ни замшевых перчаток!
Мне это приснилось. Однажды.
Как в песенке про дрозда.*
* упоминание автором песни группы Мегаполис «Никогда»
«Когда любовь переполняет …»
Когда любовь переполняет —
Непостижимая, святая красота!
Всю нежность и заботу отражают
Её лазоревые, твои-мои глаза.
Держу её в руках и надышаться
Никак я не могу, все запахи земли
Померкли, им в награду – утешаться,
Что появился аромат Любви.
Ей невдомёк, какое совершенство,
Какое чудо в ней заключено!
В её глазах сияет наше детство,
В ней – продолжение. Твоё. Моё.
«Вернись! Просила я во сне…»
Вернись! Просила я во сне…
Но даже через сон я понимала —
Не нужно приходить к тебе.
От этой боли я полгода убегала.
И заморозила… Любовь души,
Всю пылкость, страсть, моё горенье,
Я спрятала в колодец и во льды
Стянула до весны – до пробужденья.
Весна наступит, надо подождать.
А до тех пор – до точки, до кипенья
Себя, отчаянно себя искать!
И верить в чудо исцеленья.
«Мокрый декабрь бродячим псом…»
Мокрый декабрь бродячим псом
Свесил доверчиво морду в окно,
Клочьями шерсти пожухлой травы
Вылинял так же, как чувства мои.
Лижет мне руку, скулит без конца,
Просится, чтобы впустила жильца.
Лапой чернющей ночной пустоты
Тихо скребётся в двери души.
Чует бродяга, хозяйка-Душа
Будет приветлива с ним и добра.
Тянет на небо огрызок луны —
Дружбе в залог преподносит дары.
Не запирайся, я выплакал боль —
Другу надёжному двери открой.
В чудо поверь и доверься опять —
Самое время себя наряжать!
«В древней молитве седых мудрецов…»
В древней молитве седых мудрецов
Сердце взывают разбить от оков.
Освободить от запретов и лжи —
Через страдания, слёзы, мольбы.
Чёрствое сердце – граниту подобно.
Как исцелить, чтобы стало свободно?!
Видеть и слышать, и говорить
Спящее сердце как научить?
Бить в барабаны натянутых жил,
Так, чтобы мёртвого зов пробудил.
Через немыслимо жгучую боль,
Воспламенить в этом сердце огонь.
Солоно будет от слёз и от крови.
Камень не выдержит – дрогнет от боли.
И шевельнётся осколком в груди
От пробуждающей душу Любви.
«Не пытайся жить без меня…»
Не пытайся жить без меня,
Без любви, я прошу, не надо!
Сердце жаждет живого огня
И ответного пылкого взгляда.
Умирать и рождаться вновь,
И терпеть это перерожденье.
Сердцу нужен этот огонь —
Пробуждающий его горение.
Умирать и отчаянно – вдох!
Через слёзы и боль – гореть!
Вспыхнуть так, чтобы даже Бог
Потянулся ручищи погреть.
Видишь, сердце пылает в жар,
Диким стоном круша гранит.
Вот такая любовь – это Дар!
Даже если… твоё молчит.
«А ты… ушёл…»
А ты… ушёл.
Всё мудро разложил
на то, как должно,
как тебе удобно,
как нужно , им
как двойственно,
притворно,
неправильно…
Ты всё уже решил.
Решил…
Решил!
О, горе от ума!
И за меня!
Не спрашивая,
молча отдаляясь,
ты отрезаешь
по-живому часть себя —
меня безжалостно
ты отрезаешь.
И думаешь
во благо?!
А ты знай —
ни дня без слёз,
что даже мысль —
осколком!
О том, что… никогда!
Доверчивым ребёнком
я верила
в твоё «однажды».
Да. Да. Да.
Я знала —
любит.
Без признаний,
без намёка.
Мне не нужны слова,
когда рука дрожит,
и сердце очень громко
в ответ одно твердит,
и, боже мой,
глаза!
Как в зеркале,
