Завели уазик, и поехали с раненным парнем в больницу. Там его положили на каталку и увезли лечить. Рана оказалось неопасной для жизни, и через день его опустили.
А я волновался за него, и это у меня как-то раз было, когда пришлось отнять нож у одного молодого, и очень сильного рабочего. Мы с геофизиком едва его одолели и отобрали нож.
Пришлось мне написать рапорт, и поехать в Екатеринбург. Ходить под дамокловым мечом я не собирался, кто-нибудь обязательно расскажет начальникам об этом эпизоде, и пусть этим кто-то буду я. Поезд уходил вечером и прибывал утром. Сразу с поезда я появился перед своим шефом и рассказал ему все. Потом мы пошли к начальнику экспедиции, и я ему отдал свой рапорт. Он спросил, кто устроил пьянку, и повод для нее.
Пришлось объяснить, что у меня был день рождения, и пьянку я организовал сам. Начальник сам был геологом, и с подобными случаями сталкивался не один раз. Он вернул мне рапорт и сказал, чтобы я ехал обратно – заканчивал работу. И я поехал назад. Раненного водителя уже отпустили из больницы, и он чувствовал себя нормально. Я отправил его в Екатеринбург, и продолжил работу. Буровику мы объявили бойкот, и он через два дня уехал, не выдержал психологического давления коллектива. Начальник экспедиции его немедленно уволил, и он с волчьим билетом ушел, навсегда.
Дипломат с камнями
Старый маркшейдер, который занимался в нашей геологоразведочной партии составлением топографических планов на наши месторождения, был занят срочной работой, и начальник решил послать в Ивдель меня.
Прежде всего, надо было получить согласие исполкома на деятельность нашей геологоразведочной партии в этом районе. Это было достаточно трудным делом. Там базировалась одна из экспедиций ПГО Уралгеология, мы были для нее конкурентами, отбирали работу и деньги. Раньше этими делами занимался маркшейдер, он был давно на пенсии, но был очень активный и жизнерадостный старикан, с чувством юмора. Он мог договориться хоть с чертом, в молодости был участником войны, и у него было много орденов и медалей. Кроме того, он очень любил свою профессию и занимался составлением карт практически всю свою жизнь. И вообще был очень мудрый человек.
Такого кадра никто не в силах был заменить. И именно он занимался работой с администрацией районов, в которых нам предстояло работать. Получал разрешения, ездил по исполкомам, в общем, договаривался везде и обо всем.
Большой поисковый отряд, начальником которого меня назначили, работал весь полевой сезон на севере области по заказу крупного заказчика, который хотел открыть карьер по добыче мрамора, или известняка для изготовления облицовочных плит. Мы весь сезон искали такой объект – месторождение мрамора в промышленном развитом районе. Нас было около тридцати человек, буровики, геофизики и горнорабочие. Я был и начальник и геолог. В конце этого сезона мы нашли подходящий мрамор: – он был расположен около автострады Ивдель – Серов и недалеко от города Ивдель.
За лето обследовали большую площадь геофизикой, шурфами и неглубокими скважинами. В большинстве наших скважин был мрамор, но он был весь в трещинах. Нам же был нужен мрамор с хорошей блочностью, практически без трещин. И лишь в самом конце сезона нам улыбнулась удача.
На окраине деревни, в которой жили, были дома артели, которая добывала золото в русле небольшой речки. Стоял шагающий экскаватор, промприборы с резиновыми ковриками и мониторы, которыми размывали речные отложения. За годы добычи золота старатели выкопали этим шагающим экскаватором на речке длинный и глубокий котлован. На одном его борту начинались выходы мраморизованного известняка.
Наш участок заканчивался как раз перед этим котлованом. Там я задал профиль буровых скважин. Как раз там была просека, по которой можно было перемещать буровые станки и подвозить воду. Начали бурить, и сразу пошел керн красного мрамора длиной по метру и больше. Блочность у него была отличная. Это было будущее месторождение.
В конце полевого сезона, когда все успели сделать, рабочие, геологи и геофизики начали постепенно уезжать домой на поезде, я взял рюкзак, геологический молоток и начал бродить с ним по окрестностям. Летом было некогда, а сейчас, перед отъездом, надо было отобрать все разновидности горных пород, которые могли послужить сырьем для камнерезных работ, или облицовки. Я знал, где и какие породы мне надо отобрать для этих целей, так как летом отмечал в своей памяти все места, в которых были красивые декоративные горные породы.
Наколотил целый рюкзак образцов. Среди них был черный мрамор с прожилками кальцита белого цвета, красный мрамор и различные вулканические породы, напоминавшие яшму – зеленого цвета и с разной текстурой. Каждый образец записал в полевую книжку, указал, когда и где он был отобран. Потом этот тяжеленный рюкзак с невероятным трудом дотащил до нашего дома и улегся на кровать, очень довольный своей прощальной прогулкой.
Чтобы там начать разведку месторождения, надо было получить разрешение местного исполкома. Это была главная задача, с которой меня и послал начальник нашей партии.
Мне выписали командировочный лист, выдали немного денег, и я поехал на поезде в Ивдель. Взял с собой все необходимые бумаги, дипломат, в котором были отполированные плитки горных пород.
У нашей партии была на окраине города небольшая камнерезная мастерская, в которой пилили и шлифовали мрамор, другие горные породы для определения их декоративных свойств. Незадолго до поездки я попросил камнерезов распилить на плитки образцы, которые набрал в последние дни работы в поле и отполировать их. Мне казалось, что они мне понадобятся. И оказался прав.
Приехал в Ивдель рано утром и сразу отправился в исполком. Успел как раз к открытию заседания. Мой вопрос рассматривался последним, и я ждал, когда депутаты рассмотрят все свои дела и доберутся до меня.
Когда они добрались, передал им свои документы и коротко объяснил суть дела. Часть депутатов была за, часть против, некоторые еще не определились. Поэтому решения никакого принято не было, и я вышел в коридор, по дороге обдумывая, как мне быть.
Наконец, заседания закончилось, все депутаты разошлись по своим кабинетам. Я дождался, когда председатель исполкома зайдет к себе в кабинет и зашел за ним. Объяснил ему в двух словах, какие возможности они упускают для своего города и района, если не примут столь выгодное предложение – создания сырьевой базы декоративного камня, которое наша партия начнет создавать на основе буровых работ на будущем месторождения мрамора. Он внимательно слушал.
Для закрепления эффекта свой краткой речи я положил на его стол свой дипломат с полированными плитками, открыл его и стал выкладывать полировки перед ним. Ему было на что взглянуть. Среди полировок были очень красивый мрамор разного цвета – черный, черный с прожилками кальцита белого цвета, красный, красно – белый и розовый. Еще было много яшмы всех оттенков зеленого цвета с разным рисунком – от полосчатого до облачного.
Председатель сразу оживился, и стал рассматривать полировки. Я сказал ему, что оставлю все полировки ему, но мне нужно получить его подпись на документе, в котором наша экспедиция просит положительно решить вопрос о бурении выявленного месторождения мрамора буровиками нашей организации. И он без колебаний поставил свою подпись на документе, который ему протянул.
В этот же вечер поезд увозил меня домой. Мне удалось получить разрешение исполкома, которое позволяло нашей экспедиции заниматься бурением. Это давало нашим буровикам и геологам фронт работ, деньги от заказчика и открывало радужные перспективы для геологоразведочных работ в этом районе. Несмотря на присутвие в Ивделе местной геологоразведочной экспедиции. Я был доволен успехом своей миссией. И мое начальство – тоже.
Долгий путь к цели
В школе я учился на тройки, и поступить в желанный Горный институт мне было трудновато, тем более при таком количестве желающих. Их было девять человек на одно место. Но я все равно отдал документы, и стал готовиться к вступительным экзаменам. Отец, правда, предложил мне поступить по блату, у него был какой-то хороший знакомый в институте. Но я сразу отказался.
Первым экзаменом была физика. Я не любил и не понимал эту науку, и, конечно сдал ее на двойку. Но особенно не расстраивался, потому что понимал, что на хорошую оценку мне было трудно рассчитывать, после учебы в школе. Никаких планов у меня не было, я просто отдыхал от всех школьных наук и экзаменов. Тогда на каждой остановке транспорта, и просто на каждом углу, были доски с разными объявлениями. На одном я узнал, что требуются рабочие в геологоразведочную партию. Сходил туда, и устроился на работу. Мне было тогда шестнадцать лет.
Родители были не против, и я с рюкзаком, с письмом из отдела кадров отправился на работу. Сначала надо было лететь самолетом. Мне продали билет, и я в первый раз в жизни поднялся в небо. Самолет был Ли-2, с двумя трескучими моторами. Я весь полет смотрел в окно до самой посадки в Магнитогорске. Потом на автобусе добрался до палаточного лагеря, отдал начальнику письмо, и начались трудовые будни. К нам ходила почта, и один раз я получил от мамы письмо, в котором она рассказала, что не я один завалил физику. Таких абитуриентов оказалось много – почти все. Приемная комиссия решила устроить пересдачу экзамена. Я понял, что пролетел с физикой второй раз, и не стал принимать это близко к сердцу.
Работа оказалась нетрудной. Вместе с молодой девушкой мы разбивали профили для последующей радиометрической сьемки – проходили километров по десять по степи, ставили колышки на профилях и магистралях. В многочисленных березовых перелесках росла дикая, очень вкусная вишня, иногда наш профиль проходил через пасеку, и нас угощали медом. В этих степях всегда было жарко, я сильно загорел. Но к осени стало прохладно, и стали дуть сильные ветра, и пришлось из палаток перебраться в каменный дом.
Первый полевой сезон пролетел очень быстро. Я вернулся в Екатеринбург, зашел к начальнику партии. Он мне объяснил, что был бы рад оставить меня на работе, но трудовой кодекс был против. Мне еще не было даже семнадцать лет. А в эту спецэкспедицию с таким возрастом на постоянную работу не принимали. Пришлось мне уволиться, и искать, куда устроиться на работу.
Мама нашла для меня работу лаборантом в одну из лабораторий НИИ Уралмеханобра. Заодно я еще пошел на подготовительные курсы в горный институт, чтобы не забыть знания, полученные в школе. Прошла зима, весна, и наступило лето. Я снова отдал документы в горный институт и начал сдавать вступительные экзамены. Сейчас я и не помню, как они проходили. Но я все их сдал, к моему удивлению. Но на геологоразведочный факультет мне не хватило полбалла – меня подвел средний балл в аттестате. Он был всего 3,5.
Вступительная комиссия предложила мне пойти на вечерний факультет по специальности «электрификация открытых горных выработок». Я согласился, тем более учиться мне осталось совсем немного – ждала армия. Мама устроила меня на два месяца грузчиком на фабрику мороженого, и я после трудового дня ехал учиться в институт. От этого вечернего факультета в моей памяти остались какие-то отрывки. Спать хотелось страшно, и я большую часть времени спал на лекциях.
Через два месяца меня призвали. В октябре я уже был в учебке. Нас было тридцать человек, и все должны были попасть в одну часть – отдельная рота регулирования и комендантской службы. Среди нас были ребята с Урала, Сибири, Ленинграда и Вологды. И еще человек десять были хохлы.
Уже стояли морозы, и нас будил в шесть утра гимн Советского Союза. Потом была зарядка на улице, бег километра два, а лишь потом завтрак. С этой поры я не могу слушать этот гимн. Он у меня ассоциируется с зарядкой на морозе, и с ранней побудкой. Как-то раз после завтрака начальник взвода притащил двухпудовую гирю и устроил среди нас соревнование. Когда очередь дошла до меня, я толкнул ее больше всех – двадцать два раза, опередив своих сослуживцев как минимум на десять толчков. Меня тут же стали уважать, особенно хохлы, а это были очень рослые и здоровые парни. Некоторые были просто шкафы, как сейчас говорят.
Ну, а потом уже в части, я стал участвовать в первенстве дивизии по гиревому спорту. Секрет моей силы оказался прост. Перед армией я работал на фабрике мороженого. Мороженое я очень любил, и мог съесть за смену целый ящик – сорока стаканчиков мороженого. До такого количества дело никогда не доходило, правда, но нас никто не одергивал, когда мы его ели. Мы – это я и мой школьный приятель Белка. Фамилия и имя у него другие, но все его звали Белкой. Мы с ним таскали мороженое в камеры, где оно охлаждалось, грузили в машины. На обед у нас всегда была трехлитровая банка с растаявшим мороженым и пачка вафель. От физической работы и такой обедов я стал таким здоровым.
Прослужив почти весь срок, я поехал домой, в отпуск на десять суток. За время отпуска выяснилось, что в институте существуют такое подготовительные отделения, в простонародье рабфак, выпускные экзамены после которых приравниваются к вступительным экзаменам в институт. Очень удобно, и была стопроцентная уверенность в том, что попадешь в институт на факультет, и группу, который выбрал.
Я поручил маме отдать мои документы и уехал в часть – дослуживать. В части мне дали направление на рабфак, и отправил его маме.
И вот настал долгожданный дембель. Нас было много с Урала, Сибири. Когда поезд стал подъезжать к родной станции, где я прожил восемнадцать лет, в груди появился комок, а сердце забилось. Это была моя малая родина.
Мы с Павлом, моим сослуживцем, вышли на станции, поднялись в горку, и я очутился дома. Переночевав, мы купили пару бутылок водки и отметили конец армейской службы. Потом достал гитару, и мы устроили концерт, который я записал на пленку. Потом сохранил его на смартфоне и люблю его слушать.
Павла я проводил с автовокзала, посадил его в автобус до Дегтярска, потом зашел в отдел милиции на автовокзале, и там хорошенько выспался. Дело в том, что у нас были погоны внутренних войск, и я был для ментов своим. Ну и в Москве я иногда на службе надевал милицейскую форму – в нашей части у каждого было разная форма, которую мы надевали в каждом подходящем для этого случая. Милиционером я становился, когда ходил по улицам Москвы в патрулях, и охранял дачу министра внутренних дел.
Рабфак пролетел незаметно. Было там три группы, по двадцать- двадцать пять человек, и я там почувствовал в себе желание и способность учиться. В своей группе я лучше знал математику, это потом мне помогло в институте, когда так преуспел в этой науке, что экзамен по высшей математике не сдавал, а получил автоматом.
Нас после выпускных экзаменов зачислили в институт. Я желал попасть на геологоразведочный факультет, на выпускающую кафедру «Поиски и разведка радиоактивных, редких и рассеянных элементов». И попал, наконец, куда мечтал с детства.
На пятом курсе должно было состояться распределение молодых специалистов. Экспедиций, занимающихся поисками урана, в стране было несколько. Мне не нравилось ехать, куда меня пошлют. Я был чересчур самостоятельным человеком, и решил сам найти для себя хорошо оплачиваемую и интересную работу в родном городе. Кроме того, меня на распределении ждала экспедиция, которая работала в Казахстане. Снова оказаться в степи мне не хотелось, я привык к лесу.
Мой приятель, с которым я учился за одной партой все эти годы, уехал по распределению в эту экспедицию. Работал там долго, обзавелся семьей, жильем, но когда начался распад СССР, все ему пришлось бросить, и перебраться в Россию.
Я зашел в главное геологическое управление, нашел там партию, которая была связана с поисками урана. Немолодой и мудрый геолог сказал мне, что они меня возьмут на работу. Но посоветовал проработать по специальности в одной экспедиции, которая тоже была занята поисками урана. В эту экспедицию я и устроился на работу, и проработал в ней почти десять лет. Там были такие замечательные геологи и геофизики, опытный и мудрый начальник, а мой шеф, главный геолог, на досуге еще был настоящим писателем.
Долгожданная пенсия
Ко мне приближался возраст пятьдесят пять лет, когда я мог рассчитывать выйти на пенсию по полевому стажу – для геологов, которые отработали двенадцать с половиной лет в полевых условиях. Годы шли не спеша, но неумолимо, и вот настало время для отдыха перед путешествием в один конец навсегда.
Надо было начинать собирать справки о своем полевом стаже. Я примерно помнил, где и когда работал в поле, и в один вечер решил прикинуть, сколько его у меня имеется. Отвел под эти записи страницу в записной книжке и стал записывать периоды в моей геологической жизни, когда я работал в поле и жил в палатках. Так как я работал в нескольких экспедициях, то иногда путался, но основную часть я вспомнил и записал.
По моим расчетам, у меня получился срок в двенадцать лет, и это меня радовало. Но мои воспоминания могли обмануть, и я стал рассылать письма в организации, где я работал. Их было много – порядка десяти, и я скоро начал получать из них ответы. С одним я зашел в пенсионный фонд, показал одной даме в окошке, и она, посмотрев на справку, сказала, что для подсчета полевого стажа этого письма достаточно.
Когда получил ответы на посланные мною письма, то полевого стажа в них было маловато, и я задумался. Единственным утешением могло послужить то, что я забыл написать в те геологоразведочные партии, где работал. И пришлось напрячь свою память. Я вспомнил еще две организации, потом достал свои фотографии из большой коробки на антресолях и дело пошло на лад, – в каждых полевой сезон я брал с собой фотоаппарат, и сейчас мне это здорово помогло. На одной фотографии, сделанной в тайге, у небольшой лесной избушки я был с двумя бородатыми геологами – они работали в разных местах: один в академии наук, а второй в экспедиции, из которой меня одни раз уволили по сокращению штатов.
В этой же экспедиции меня чуть не кинули с отгулами, и когда я пришел в отдел кадров выяснить, в чем, собственно дело, начальник отдела кадров начала мне пудрить мозги. Перед этим визитом я почитал трудовой кодекс, – его новую редакцию, и в ответ сказал, что она отстала от жизни, и не знает кодекс о труде, чем ее сильно обидел. Но я в итоге оказался прав, вышел из этой ситуации победителем, но приобрел в лице начальницы отдела кадров недоброжелателя.
Но справка мне была нужна, и я отправился в знакомый отдел кадров снова. Объяснил ситуацию и попросил поднять архивы экспедиции за год, в котором была сделана эта фотография. Копаться в архиве ей было лень, и мне пришлось заходить к ней раза два, но так она ничего и не нашла. Она спросила, в каком подразделении тогда работал, но я сам не знал. В экспедиции было больше полутора десятков геологоразведочных партий, плюс к этому тематические партии, отдельные группы, в общем, было много подразделений, и у каждого был свой архив.
Ладно. Я пораскинул мозгами, взял фотографию и отправился к старому геологу – съемщику, которого хорошо знал. Он с таким же геологическим корифеем сидели в маленьком кабинете и изучали геологические карты. Я протянул ему фотографию и спросил фамилию геолога, с которым я на ней стоял. Он сразу его узнал, сказал его фамилию, геологическую партию, где он работал в те далекие годы. Собственно это была небольшая тематическая партия с маленьким штатом.
Я записал все на листок бумаги и отправился отдел кадров. Теперь у начальницы были все данные, и она через неделю покопалась в архиве и написала мне справку о полевом стаже. У меня еще был к ней вопрос – я не смог обнаружить полевой стаж за один год, и она пообещала, что попытается его найти. Но, на ее взгляд, у меня все равно было его мало – ведь я не был полевиком, и редко бывал в полевых сезонах. Я посмотрел на нее искоса, но на всякий случай не стал заострять этот вопрос – для меня это ее утверждение было просто глупым, так я каждое лето был на полевых работах и прожил в палатках очень долго.
Через несколько дней были похороны одного моего старого знакомого, с которым я учился на рабфаке, а потом он стал родственником генерального директора. Генеральный директор устроил ему похороны, на которые пришло много геологов. Мы поехали прощаться с ним на машине. Кроме меня и геолога, с которым я работал в одной из экспедиций в машину села начальник отдела кадров. Она тут же начала свою песню, что стажа мне все равно не хватит, и что сейчас нормы изменились, появились новые инструкции и так далее.
Я слушал ее, слушал, и когда она закончила свой монолог, очень резко ей ответил, что ее дело представить мне все справки о полевом стаже, а остальное было мое личное дело, куда и зачем я их понесу. Она заткнулась и надулась. Через несколько дней зашел к ней, и она, скрепя зубами, отдала мне последнюю справку. В ней было почти полгода полевого стажа – не хватало лишь несколько дней. Эти полгода я работал зимой на поисках и разведке глины и мерз каждый день в поле, как собака. Она смотрела на меня и ждала, что я начну вспоминать день, когда она сказала, что я не полевик, но не стал этого делать, назло ей. Просто сказал спасибо и пошел к выходу, чем она осталась не очень довольна.
Больше я ее видел. Справки о моем полевом стаже я собрал все, сейчас надо было их отдать сотрудникам пенсионного фонда. После чего можно отдохнуть – на заслуженной пенсии.
Дубовый коньяк
Мой отец и дед приехали на Урал давно, лет шестьдесят тому назад. Что их заставило покинуть родную Кировскую область, я не знал и никогда об этом у них не спрашивал. Отец как то съездил на свою родину перед самой пенсией, когда ему надо было подтвердить свой стаж. Он работал во время войны в артели, которая шила обувь для солдат, и тогда ему было всего четырнадцать лет.
Все мои предки по отцу были крестьянами из Кировской области, они жили около Вятской Поляны. Однажды, когда я ехал через Кировскую область, на одной остановке в электричку зашел молодой мужчина лет сорока, я взглянул на него и обомлел – он был похож на моего отца, как две капли воды. У меня было много отцовских фотографий, портрет, который висел на доске почета, в Торгстрое, где он работал столяром после того, как уволился с одного военного предприятия в уральском военном округе. Он меня брал иногда с собой на работу, и я до сих пор помню запах от деревянных изделий, которые он там делал. Лицо этого пассажира было точной копией этого портрета.
Он недолго ехал в электричке, и вышел на какой-то остановке. А я вспомнил, как с Наилем, моим приятелем из нашей студенческой группы ездил с ним на каникулы к нему в гости – он жил в Вятских Полянах, и когда я это узнал, мне захотелось посмотреть на родину моих предков. Мы поехали вместе ним ранней весной в Вятские Поляны на несколько дней. После второго курса у нас была геофизическая практика на базе в Верней Сысерти, и мы надеялись успеть съездить.
Вышли вечером с Наилем из поезда, и отправились к нему домой. Я познакомился с его родителями, потом пошли к его друзьям. В гостях у друзей выпили за наш приезд, знакомство, за нашу малую родину и наших родителей. Наиль куда-то пропал, а я не запомнил номер дома, где он жил. Днем бы я его нашел, но уже была ночь, и мне надо было дождаться рассвета.
Было еще только начало весны, но снега уже не было, на улице уже было не холодно, но и не тепло. Я нашел огромный куст, наверное, сирени, залез в середину и устроил себе там небольшую уютную берлогу. Хорошо там выспался, утром нашел дом родителей моего приятеля, и позвонил в знакомую квартиру. Наиль еще спал, но его отец меня сразу узнал. Когда я потерялся вечером, он устроил Наилю взбучку.
Мой приятель, наконец, проснулся, мы позавтракали, и снова отправились по друзьям. У одного мы задержались – почти до самого вечера. Весь день всей компанией, человека четыре, пили какое-то вкусное плодоягодное вино в больших и крепких темно-зеленых бутылках. Я вспомнил старый трюк, которому меня научили на какой-то пьянке, и стал его показывать новым друзьям. Он заключался в том, что голыми руками можно было выбить дно у бутылки. Когда мы выбили донышки у всех бутылок, которые у нас были, настал вечер, и наша дружная компания отправилась в местный парк.
В этом парке мне пришлось познакомиться с несколькими местными хулиганами, и я уже не помню точно, кто из нас устроил небольшую драку – я, или они. Но победителем из нее вышел я, и когда на шум прибежали родители этих вятских хулиганов, они стали меня умолять, чтобы я перестал их бить. Я послушался, и мы с Наилем отправились домой. Там поужинали и завалились спать:– нам предстояло днем уехать в Екатеринбург, на практику.
Я приехал домой и обнаружил, что у меня начали кровоточить десны, а на руках были порезы и какие- то болячки. Впереди был понедельник, и мне надо было явиться с вещами в институт, где нас должны посадить на автобусы, и увезти на нашу базу в Верхнюю Сысерть. Мама вечером сделала настой для полоскания из дубовой коры, налила его в бутылку, чтобы я полоскал десны. Я взял ее с собой. Настой был темно-коричневого цветы, как коньяк, очень красивый на вид, но без вкуса и запаха. Такая вот была интересная и красивая жидкость…
Автобусы привезли весь наш поток – три студенческие группы будущих геологов на базу, и мы расселились в одном длинном корпусе, в комнатах на четыре человека. Рядом с нашей базой был лес, пруд, дома отдыха, санатории, и мы начали знакомиться с этими незнакомыми, интересными местами, всей нашей студенческой группой. Ближе к вечеру водка и вино, которое мы собой брали, закончились, но было еще рано укладываться спать, и где взять недостающий алкоголь, было нам неясно. До магазина было далеко, и было уже поздно его искать, поэтому нам надо было допивать, что осталось.
Когда допили абсолютно все, что было, начали пить все, что попало: – зубную пасту, какие-то лекарства на спирту, но их все равно нам не хватило. Когда ко мне зашел Наиль, которому я похвастался еще в автобусе своей настойкой из дубовой коры, он мне сказал – «доставай свою бутылку». Он не знал, что это, – я ему не стал говорить, но цвет был у этого настоя очень красивый, как у настоящего коньяка. Деваться было некуда, и мне пришлось ее отдать.
Он ее открыл бутылку и долго нюхал. Но так и не понял, что это плескалось в ней. Эта красивая жидкость ничем не пахла, но по виду напоминала коньяк. Пара наших студентов, которые стояли рядом, наконец, устали ждать, и они потребовали Наиля или пить, или отдать бутылку им. Ему было жалко ее отдавать, и он сделал несколько глотков, а потом снова стал задумчиво смотреть на бутылку. Один из его приятелей спросил – «ну, как?». Наиль с отрешенным видом протянул бутылку своему приятелю, и сказал, что пить можно. Они втроем выпили мой дубовый настой, но ничего так и не поняли, – он был без вкуса, запаха и на вкус напоминала воду. На самом деле, так и было.
Мне так и не удалось пополоскать этим настоем свои десны, но я так и не сказал этим пьяницам, что они пили. Утром, после завтрака мы отправились с гравиметрами в лес, и всем пришлось выздороветь от похмелья – начались проблемы с настройкой этих капризных приборов, и мысли скоро переключились на учёбу.
После насыщенного событиями первого дня, мы всей группой отправились бродить по окрестностям и сосновому лесу, потом вышли на берег пруда, нашли там большой пирс с лодками, и прогуливались по этому пирсу до самого отбоя. Через день у меня прошли десны и зажили все болячки на руках – этому способствовали аромат хвои сосен и пихт, и свежий речной воздух с запахом водорослей.
Дятел
Пришла на уральскую землю холодная пора. Начиная с поздней осени пернатым помощникам приходится все труднее добывать в огороде червяков и букашек. И я начинаю подкармливать воробьев, синиц, выражая, таким образом, признательность за то, что все лето они боролись в огороде с вредителями. Когда выяснилось, что исчезли червяки в яблоках, то я объявил воробьям и синицам благодарность и увеличил в три раза количество кормушек – была всего одна, а стало три.
Начиная с утра, весь пернатый народ слетается ко мне в огород на завтрак, обед и ужин. Так как встаю поздно, то птичий корм засыпаю в кормушки вечером. Это в основном мелкая крупа и хлеб. Нечастым гостям снегирям и дроздам я посадил рябину и несколько лесных яблонь с мелкими яблоками. Яблочки они уже съели, а рябину еще нет – берегут ее для января и февраля. Нахальные сороки уже с удовольствием съели оставшиеся яблоки, до которых я не мог дотянуться, когда осенью собирал урожай на молодой яблоне.
Для синиц я вешаю сало, которое они очень любят. Его срезаю вместе со свиной шкурой с грудинки. Мне такие куски свиной шкуры не съесть, а синицы с удовольствием лакомятся. И долбят своими носами по окну на кухне, когда сало на этой шкуре исчезает. Сороки тоже любят сало, и срывали его с яблонь, когда я его туда вешал. Мне это показалось несправедливым, и я стал привязывать сало стальной проволокой к веткам деревьев. Но так как они продолжали, есть сало на проволоке вместо синиц, которым оно было предназначено и которым ничего не оставалось, то пришлось привязывать сало проволокой на газовую трубу. Есть сало сорокам стало неудобно – я наблюдал из окна, как пыталась одна крупная сорока сесть на трубу рядом с куском сала, но у нее никак это не получалось. Она была слишком толстая. Тогда сороки стали есть это сало в полете – порхали над салом, и кусали его прямо в полете.
Эти нахалки иногда пытались съесть и воробьиную еду. Как-то раз я заметил, что одна из сорок утащила у воробьев кусок хлеба из кормушки и закопала его в снегу рядом с теплицей. Уселась на крыше соседского дома, наблюдая за местом, куда закопала кусок с высоты. Я оделся, вышел в огород отыскал хлеб и закопал его в другом месте. Сорока смотрела за мной все это время. Когда я зашел на кухню, и занял место у окна, она слетела с крыши, убедилась, что куска нет, и начала его искать. В конце концов, она его нашла. Схватив его клювом, она улетела прочь – искать для него более безопасное место.
Кроме синиц и сорок, за салом еще забегают соседские коты. Эти пройдохи чуяли сало за много метров и лазили за ним на яблони по ветвям. Пришлось перекрыть им дырки в заборе, через которые они проходили через огород. А на участок деревянного забора я повесил рыбачью сетку, чтобы они не смогли пролезть.
Один нахальный и голодный кот вздумал перепрыгнуть через эту сеть, но не смог, и попался в эту сетку. В одно прекрасное утро я обнаружил, что сеть исчезла. Я сначала не понял, кому она могла понадобиться. Прошелся по улице и нашел ее в пятидесяти метрах от дома. Кот, который в нее попал, тащил ее по улице, пока не освободился. Такая вот была картина – пробежка кота по зимней улице в рыбацкой сети.
Этих вечно голодных котов я не намерен кормить зимой. У них есть на завтрак обед и ужин мыши и крысы. А у воробьев с синицами нет никакой пищи, кроме той, которую я им сыплю в кормушку. И специально для синиц я стал прибивать сало на оконную раму. Они приноровились его клевать, вцепившись в него своими острыми когтями.
Теперь, подумал я, все сало принадлежит только синицам. Коты остались с носом. Теперь, не в силах добраться до сала, они приходили и сидели под куском сала. Смотрели на него сидя на тропинке облизываясь. А потом оставили огород с салом в покое. И они, и другие названые гости.
Но ошибался. В одно утро я оторвался от своего завтрака на кухне от громкого стука. Выглянул в окно, и увидел дятла, который долбил своим клювом синицино сало. Он удобно уперся своим хвостом в раму и громко завтракал. Пришлось мне погрозить ему кулаком, и он улетел на яблоню ждать, когда я сменю гнев на милость. Я не собирался его помиловать, и тогда он улетел за червяками в лес.
На следующее утро он снова прилетел на завтрак. Поел сала и перелетел отдохнуть на яблоню, на которой для отвода глаз стал искать червяков. Я посмотрел на него и понял, что таким образом он хотел отблагодарить меня за вкусный завтрак. После яблони он перелетел на столб, на котором был скворечник и стал там искать червяков. Палка, которую он стал долбить, была очень старая и сухая, в ней не должно водиться червяков. Тогда он пересел на птичий домик, поглядел внутрь, и стал расширять своим носом вход у скворечника, чтобы пролезть в него и жить там, рядом с бесплатной столовой. Но тут мое терпение кончилось. Я вышел в огород и сказал ему пару ласковых слов. Ему не понравился мой тон и слова, и он от огорчения улетел в лес, переживать там свое горе.
Его не было в следующий день, и прилетел он на завтрак спустя неделю – так он сильно переживал, что я его обидел. Уселся на сало и не улетал, пока не наелся. Синицы и сороки заняли за ним очередь, и когда он улетел, в порядке очереди стали этим салом завтракать.
Синицы, видимо, заняли очередь на всю свою родню, так как только одна синца улетала, тут же ее место занимала другая. Воробьи же прилетели, как обычно всей большой семьей – их обычно собирается не менее двадцати. А когда они приглашают соседних воробьев, то стая становится такой большой, что мне не видно кормушки. Часть умных и мудрых воробьев сидят на снегу и клюют крошки и крупу, которую роняют молодые и неопытные воробьи, которые завтракают в кормушке. Место им мало, и в суете и толчее весь птичий завтрак сыплется на снег.
Так происходит весь зимний день, неделя, месяц и вся оставшаяся зима. Летом они вспоминают, что тут была столовая и прилетают поесть. Но весной я убираю кормушки, – они мне мешают. Тогда они занимают скворечники, чтобы вывести птенцов, учат их есть крупу и хлеб в бесплатной столовой, которая открывается поздней осенью и открыта всю зиму.
Жертва ДТП
Начиналась весна, под ярким солнцем растаял весь снег перед нашими складами, и я потихонечку начал готовиться к полевому сезону. На полках одного из складов лежало наше снаряжение – палатки, раскладушки и раскладные столы, сложенное туда нами еще прошлой осенью. Я провел ревизию и выкинул пару палаток, которые в прошлом сезоне так потрепал в степи осенний ветер, что зашить на них многочисленные дыры уже было невозможно. Надо было получить вместо них новые палатки. А так, в принципе было все готово, за исключением машины.
Наш Газ-66 был очень старый, и я до сих пор думаю, как он сумел доехать до нашей базы и привести нас со своим снаряжением. В прошлом году у меня был пожилой водитель, и он каждый вечер возился с машиной. Смотрел за ней, как за своей, но зимой он уволился, и на его место приняли молодого парня. Он готовил к полевому сезону этот старый Газ-66, но у него ничего не выходило: как он выезжал из бокса и проезжал небольшой круг вокруг складов и мастерской, то машина глохла, или обнаруживалась еще какая-то проблема. Он загонял автомобиль снова на яму и скрывался в ней на несколько дней, потом снова выгонял машину на волю, проезжал по ней несколько кругов и снова заезжал в мастерскую.
Смотреть на это спокойно не мог, – я мог только себе представить, как из-за поломок машины буду сидеть где-то в безлюдной степи и вся моя работа остановиться. Надо было менять эту машину, но другого Газ-66 в нашем автопарке не было. Я подошел к заместителю начальника экспедиции, и попросил его помочь. Но пока от него никаких хороших вестей не было, и я ждал у моря хорошей погоды. При очередной встрече он спросил, могу ли я купить для его подруги серьги и кольцо из чароита, и я ему пообещал.
Через неделю он мне сказал, что почти новая машина стоит в геофизической партии в городе Артемовский и мне надо ее пригнать ее в Екатеринбург. Мы с водителем сразу поехали. Машина оказалась такая же, как была у нас, только почти без пробега. В кабине был радиоприемник, и геофизики сказали, что это нам в подарок. Серега сел за руль, включил радиоприемник, и мы под музыку отправились домой.
Прошло несколько дней, и мы, всем отрядом, отправились в очередной полевой сезон. На спуске автострады наш груженый автомобиль разогнался и нас остановил сотрудник ГАИ. Пробил талон Сереге, и мы поехали дальше, но уже медленней. Нас в отряде было человек десять и все отлично разместились в пассажирском отсеке. У меня появился заместитель – новый геофизик Дима, который закончил несколько лет назад институт, и новый прибор – ртутный газоанализатор. С ним я не был знаком, но Дима с ним уже разобрался, и нам предстояло его испытать на практике. Рабочие все были студентами на практике, и самым старым среди нас оказался я, – мне уже было за тридцать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
