– Фидаин… только принятый в орден неофит должен был так поступать. А если удавалось оставаться живым после нескольких исполнений, то он становился рафиком. И тогда ему уже позволялось оставить на месте казни лишь свой клинок, с той же целью.
Теперь пришло время удивляться Кузнецову – и самими познаниями Али, и почти чистому русскому произношению ваханца. Впрочем, свою реакцию разведчик умудрился скрыть, по-прежнему равнодушно отхлёбывая чай.
– Рафик? Это же по-русски – «товарищ». Имам Хасан вроде, когда отменил для исмаилитов законы шариата, всех людей назвал рафиками. Как Иисус всех назвал братьями.
– И это верно тоже. Но среди хашашаинов рафиком называли второго по иерархии члена тайного ордена. – Али сделал маленький глоток.
Сергей улыбнулся, почуяв, что собеседник уже проникся к нему симпатией и готов к дальнейшим откровениям.
– Ты знаком с историей своей веры? Уважаю людей думающих, а не слепо исполняющих букву закона и следующих проповедям мул, имамов, попов или раввинов. Хотя исмаилиты наряду с суфиями всегда были интеллектуальной основой мусульманской теологии… да и вообще, просвещённым меньшинством. – Он уже тихо, культурно отпил из пиалы глоток чая. – Тем не менее откуда такие познания о хашашинах – курителях гашиша?
Впервые с начала разговора Али улыбнулся.
– Ты, командон джан, наверно, очень хорошо учился в своей школе КГБ. Но твои учителя по философии или по истории мировых религий тоже не смогли избежать европейских мифов и легенд о тайных наёмных убийцах, коих крестоносцы боялись пуще дьявола. – Ваханец хитро прищурился, уже сам наблюдая за реакцией офицера.
Тот не стал скрывать интереса к такому повороту беседы и вопросительно приподнял брови.
– Меня зовут Сергей. – Он, улыбнувшись, протянул руку. – Ну, Али, просвети, в чём мои учителя заблуждались.
– Я знаю твоё имя, но позволь называть тебя командоном. Ты большой начальник и уважаемый человек; мне, сыну простого дехканина, негоже обращаться по имени к такому достойному чиновнику.
– Да без проблем! Как будет удобней, – засмеялся Сергей, сам всё больше подпадая под обаяние необычного памирца и одновременно напрягаясь от проявляемых им способностей, знаний и качеств: «Кто ты такой, Али? Откуда такие наблюдательность и языковые навыки у обычного горского пастуха? Сука, грохну своих! Как они его проверяли? Хотя ещё не все материалы пришли… Но всё же понять, что он прекрасно владеет русским, можно же было?! Расхерачу дознавателя с Колесниковым!»
– Курителями гашиша хашашины, или ассасины, как их назвал Марко Поло, никогда не были. Слово «хашишийя» означает «нищий», а европейцам слышалось «гашиш». Вот они и пеняли на наркотики, в ужасе не находя объяснения фанатическому самопожертвованию ассасинов, кои не имели вообще никакого имущества и привязанностей. В некоторых обрядах, конечно, использовались одурманивающие средства, но тогда это повсеместно был маковый опий. Невозможно быть под кайфом и неделями, а то и месяцами выстраивать сложнейшие комбинации по проникновению в окружение визирей, царей или влиятельных вельмож, чтобы в нужный момент воткнуть в сердце жертвы фирменный кинжал. – Али поставил пиалу на стол. – Очень хороший чай, никогда такого не пил. Имеет сам по себе привкус молока. Благодарю за угощение, командон. – Он приложил руку к сердцу и качнулся в лёгком поклоне. – Что касается этих знаний, то я приобрёл их в Душанбе, в Таджикском госуниверситете. Факультет философии. Там же овладел и русским. Правда, прошло уже четыре года, и навыки не те: в кишлаке не с кем говорить на языке Достоевского.
«Сука Колесников, точно прибью! Тёмный, неграмотный дехканин, блин…» – подумал Кузнецов, но вслух спросил:
– Ничего себе. А почему вернулся в кишлак?
Али помрачнел, вероятно погрузившись в тягостные воспоминания, но после непродолжительной паузы пояснил:
– Умерла моя мама. Отец тоже болен. У него онкология, радоновые источники – причина. Раньше не знали, что горячие воды, бьющие из скал, при частом омовении могут быть опасны, а он лечил ими экзему. Хорошо помогало, но, видать, Аллах послал болезнь не для скорого выздоровления. Ему тяжело справляться с хозяйством, но уезжать в город нельзя. Родился и всю жизнь прожил в родном кишлаке Зонг, около трёх тысяч метров над уровнем моря. Сейчас ниже двух с половиной тысяч метров спускается – сразу давление скачет, кровотечения открываются. А я, единственный сын, обязан жить в родительском доме. Две сестрёнки тоже на мне. А сестра с третьей сестрёнкой… – Он замолчал и неожиданно уткнулся лицом в ладони.
Сначала Кузнецов не понял, в чём дело, но потом сообразил, что парень прячет глаза. В местных наречиях старшие и младшие братья и сёстры по-разному называются, поэтому на вопрос о количестве братьев и сестёр вам могут ответить: трое, а на вопрос о составе семьи можно услышать: десять человек. Просто сестра – это старшая, а сестрёнка – младшая. Так же с братом и братиком.
– Али, что с твоими сёстрами? Они тоже больны? – Сергей учтиво налил ещё чаю и подвинул пиалу собеседнику.
– Их убили. – Он поднял голову. Слёз не было, но глаза покраснели, а нижняя губа еле заметно подрагивала. – Повесили… вместе с мужьями.
У Сергея по спине побежали мурашки. Для мусульманина повешение – самая страшная и позорная смерть, потому что оно закрывает душе вход в рай. Так казнят за вероотступничество или иные тяжкие преступления против веры. Он никогда не слышал, чтобы в советском Таджикистане случались подобные факты. А тут сразу четырёх человек.
– Где и когда это случилось? – Офицер явно недоумевал и, естественно, отнёсся к информации профессионально-скептически, но эмоции собеседника были столь выразительны, что не поверить в его слова оказалось сложно.
Али молчал. На лице явно читались сомнение и нерешительность. Он взял пиалу, и стал заметен тремор рук: то ли от волнения, то ли от страха. Потом поставил чашку на место, так и не пригубив её.
– Моих сестёр убили полтора месяца назад, в Лангаре.
Кузнецов задумался, вспоминая топоним, но кроме афганского кишлака в 10 километрах от границы ничего на ум не приходило. Поэтому, уточнив, что за место собеседник имеет в виду, окончательно опешил от ответа:
– Афганский Лангар? А чего они там потеряли? И вообще, они наши, советские?
– Да, советские. – Ваханец опять замолчал, уставившись отрешённо в окно.
– Али, давай уже рассказывай! Начал, так заканчивай. Не бойся, мы без протокола общаемся. Даю слово офицера, против тебя это использовано не будет. Говори. – У Сергея в голове уже начали проступать очертания одной из версий незаконного перехода границы.
– Они вышли замуж. Там живут наши дальние родственники, и сёстры были сосватаны ещё в детстве, когда была жива мать. – Али вдруг переменился в лице и решительно насупился. – Командон, я тебе расскажу всё, но ты обязан поклясться своим Богом, что не навредишь этим ни мне, ни моей семье, ни моему племяннику.
Кузнецов заулыбался:
– Я коммунист и атеист и не верю в бога.
– Человек без веры – пустой. А ты веришь, я чувствую, пока в коммунизм и своего бога – Ленина. Но это ненадолго, так как страждущий и умный всегда найдёт путь к истинной вере… если успеет. Поэтому клянись своим нынешним богом.
Если бы не этот собеседник, контекст беседы, её место и обстоятельства, то Сергей бы сейчас расхохотался до слёз. Однако ваханец выглядел таким убеждённым в святости подобной клятвы, что офицер чуть было с ходу не поклялся. Но вовремя остановился.
– Ленин давно уже умер, зачем им клясться? – Он улыбнулся. – Я дал тебе слово офицера, оно вернее клятвы любому богу.
– Ничего страшного. Православные русские дорожат мощами и образами своих святых. Вон висит икона твоего нынешнего святого. – Али сначала посмотрел на бюст Дзержинского на столе. Потом передумал и указал на портрет Ленина, который со знаменитым прищуром наблюдал со стены за странным спором. – Поклянись им.
– Ну хорошо, – ухмыльнулся коммунист Кузнецов, – клянусь перед ликом вождя мирового пролетариата, что всё услышанное сейчас не использую против тебя и твоих близких. – Как ни старался подполковник, но улыбки не сдержал, хотя успел её спрятать, отвернувшись к портрету Ильича: «Завтра же понедельник, партсобрание как раз. Может, там сразу и покаяться? Как думаете, Владимир Ильич?»
Но рассказ ваханца быстро затмил комичность эпизода, и даже вождь теперь смотрел не хитро, а вроде как с тревогой и укором.
Со слов задержанного, его старшая сестра была уже лет десять как замужем за афганцем. Полтора года назад Али лично переправил на ту сторону и младшую сестру, после того как в родном кишлаке сыграли свадьбу, на которую жених, также незаконно, прибыл из Афгана. А потом ещё дважды ходил к ним в гости: на афганскую свадьбу и на рождение племянника. Всё так же через речку и мимо пограничников. Крайний, четвёртый, раз он был там месяц назад, уже после смерти сестёр и их мужей, когда забрал племянника и привёз его в свой кишлак, сюда, в Союз.
Али рассказывал, а Кузнецов тихо «прорастал» от услышанного, понимая, сколько дыр этот ваханец пробил в государственной границе и каковы будут последствия, узнай об этом наверху. Он как начальник разведки отряда вместе с самим начальником однозначно слетят с должностей, и это будет ещё не худший исход. В кабинете было жарко, но по спине Сергея покатились капли холодного пота. Он зачем-то взглянул на портрет Ленина. Тот с гневным укором смотрел прямо в глаза: «Ну что, товарищ чекист?! Теперь вас, голубчик, надобно отдать под революционный трибунал!» «Расстрелять к чёртовой матери, без суда и следствия!» – вторил свирепо бюст Железного Феликса на столе.
Али по-своему интерпретировал это залипание взгляда офицера на иконе своего «святого»:
– Командон, ты поклялся…
Кузнецов вышел из лёгкого ступора и глотнул чаю, стремясь снять нервный спазм в горле: «Дело нельзя передавать в следствие. Если там его поколют, то этот проходной двор на границе нам не простят. А нарушитель вроде не врёт. И не факт, что прорывов было не больше… Вот это задница!» Сергей молча наполнил обе пиалы и задумчиво посмотрел на собеседника.
– Не переживай. Он, – разведчик кивнул на образ вождя, – не прощает клятвоотступников. А теперь рассказывай, кто и почему столь жестоко расправился с сёстрами и зачем ты в очередной раз полез за кордон. Да, ещё… мне по-прежнему неясно, почему ты всё же сообщил о приверженности суннитскому исламу и скрывал владение русским языком.
Али помрачнел ещё больше.
– Я знаю лишь то, что их мужей и ещё троих мужчин с кишлака хотели забрать в свой отряд моджахеды. Сперва удалось откупиться, но через некоторое время требование вступить в бандформирование повторилось. Они отказались, а выкуп им назначили непосильный. Тогда «в назидание» застрелили одного из мужчин. Остальные успели скрыться, но мужей моих сестёр поймали. Поняв, что все они исмаилиты, а их жёны ещё и шурави13, всех объявили кафирами, то есть предателями Аллаха, и повесили.
– Кто эти касапы14, ты знаешь? – Сергей напрягся, опасаясь услышать подтверждение ранее полученной информации о расправе над несколькими афганскими семьями, якобы совершенное договорной бандой Наби Фаруха.
Договорными называли формирования, которые обязывались не нападать на советских пограничников и воспрещали использование подконтрольной территории для враждебных целей другими душманами. Кузнецов лично встречался с Наби. Он, конечно, был тот ещё урод, но тонна соляры в месяц в довесок к лояльности русских считалась невысокой платой за тишину вдоль 40 километров границы. Главарь слово держал, при этом шурави ненавидел точно, хотя и боялся их не меньше. Сергей в этом не сомневался, однако достигнутый статус-кво ценился намного выше справедливой пули в башке головореза. Поэтому иезуитская практика пограничной разведки хранилась в строжайшей тайне, а творимый порой такими бандами в своей вотчине беспредел сливался местной службе безопасности ХАД – пусть сами разбираются, это их страна, их нравы.
– Пока лишь знаю, что они пуштуны, а значит – сунниты. Бандформирование привержено афганской партии «Парчам». Для выяснения имени убийцы я и шёл туда. А когда был задержан… Твой майор-дознаватель тоже суннит. Мне бы не выбраться тогда, если б признался ему, что исмаилит.
– Поэтому ты и прибегнул к такийе и вообще закосил под неграмотного дурачка?
– Да. – Али виновато посмотрел в глаза.
Кузнецов чуть улыбнулся:
– Дорогой мой, дознаватель – он таджик и, конечно, соблюдает культурные обычаи мусульман. Но в первую очередь он советский человек, коммунист и офицер. Для него не важны твои вера, племя или род. Он беспристрастно расследует совершённое преступление. И всё!
– Тогда зачем он выспрашивал о той ветви ислама, которую я исповедую? Разве это важно для выяснения обстоятельств моего дела? Когда я убедил его, он так и сказал: «Хорошо, что ты не исмаилит». До сих пор эта враждебность к нам сохраняется в исламском мире. Многие невежественные мусульмане каждую пятницу посещают свои мечети, исполняют массу ритуалов и обрядов, будучи дальше от Аллаха, чем… ты – коммунист и христианин. И дознаватель твой – он лишь сверху коммунист, а внутри он мусульманин. Какой он коммунист, я не знаю, но мусульманин он – пустой: вместо Аллаха в своей душе держит страх перед кем-то, кого сам не знает. А ты, командон, христианин. В твоём сердце уже поселились сомнения. Пусти внутрь Христа. Тебе проще именно Ему довериться, чем принять истину от Магомеда, Будды, Зардушта или Моисея. Хотя, по сути, неважно, кто наполнит сердце, лишь бы истиной…
Сергей задумчиво покачал головой:
– Я подумаю о твоих словах, Али. Спасибо за совет. Но давай закончим сначала мирскую часть нашей беседы. Итак, узнал бы ты имя убийцы, и что потом?
Собеседник посмотрел в потолок.
– Когда пришла весть о смерти сестёр, то я спросил совета у халифа: «Что делать с новостью, что сегодня принесли в мой дом?» – Ваханец опустил голову и спокойно посмотрел на офицера. – Глава исмаилитской общины ещё не ведал о нашем горе. Он долго читал священную книгу Ихтиорат, по-русски это книга «Выбор», где расписано, чему благоприятствует каждый день в году. Потом что-то долго вычислял и дал мне ответ: «Новость требует от тебя отмщения. И благоволить ему будет любой понедельник до момента осеннего равноденствия». Через несколько дней отец поведал халифу о страшном событии, и они вместе принялись отговаривать меня. Халиф говорил, что Ихтиорат может ошибаться и вообще многое в древней книге сейчас уже сложно понять… – Али опять замолчал, уставившись в окно.
– Ну а ты? – разведчик лихорадочно пытался облечь в мыслительную форму то ощущение, которое, наверное, испытывает хищник, почуявший добычу.
– Я исполню волю Ихтиората, даже если не успею до истечения благоприятного срока.
Кузнецов молча подошёл к двери и позвал выводных, что приконвоировали задержанного из изолятора временного содержания. В кабинет зашли два вооружённых солдата.
– Али, посиди здесь. Я через пятнадцать минут вернусь. – Офицер зна́ком показал, чтобы конвойный надел нарушителю наручники, а сам вышел в коридор.
Глава 4
1983 год.
Кузнецов почти ворвался в кабинет к капитану Колесникову:
– Макс, вызови подполковника Галлямова, срочно! И мигом найди зама ишкашимского коменданта по разведке. Жду в кабинете его звонка, прямо сейчас. Три минуты тебе, и с материалами проверки по задержанному сразу ко мне. Да, и Джафара тоже. Уголовку пусть не забудет. Давай быстро только, нет времени! – Дверь с грохотом хлопнула, начальник отдела поспешил по коридору в свой кабинет.
Навстречу выводные вели Али. Конвойный, увидев подполковника, не дожидаясь вопроса, сообщил:
– В туалет попросился.
Сергей пропустил их и, схватив за рукав второго конвойного, тихо поинтересовался, как задержанный высказал свою просьбу. Ефрейтор улыбнулся:
– Да так и сказал: «Брат, своди в туалет».
– По-русски?
– Ну да. Хотя начкараула предупредил, что он ни бум-бум.
– Осторожно с ним. Наручники не снимать – пусть ссыт прям так, стоишь сзади.
Телефон в кабинете начальника загудел сразу, как только хозяин закрыл двери и успел раздвинуть шторки, закрывающие карту на стене.
– Товарищ полковник! Замкоменданта по разведке капитан Мухробов, – представился подчинённый из комендатуры в Ишкашиме.
– Мураджон, ты когда в Зонге был последний раз? Здорово.
Капитан сразу напрягся. В отделе его все называли на русский манер – Мишей, а Мураджоном иногда именовал только начальник. Такое «уважение» означало какой-то косяк с его стороны, и, значит, разговор будет явно не про успехи на ниве оперативной работы.
– День добрый, Сергей Васильевич. Неделе две назад… И вот завтра собираюсь ехать, – мгновенно сориентировался опытный оперативный офицер, каким-то чутьём ощущая, что именно недовольство работой в кишлаке – причина воскресного звонка.
Миша был рушанцем. Тоже памирский этнос, представителей которого в местном фольклоре нарекли самыми хитрыми прохиндеями во всём Таджикистане. Почему именно их, Сергей не знал, но подчинённый на все сто процентов оправдывал народную молву.
– Мураджон Ниязович, то, что ты чуешь недобрый настрой начальника, это очень здорово. Только тебе это не поможет; не в этот раз, по крайней мере. Ты в Зонг не завтра поедешь, а сейчас, сразу после нашего разговора. И к двадцати двум ноль-ноль жду от тебя доклад, прямо с места. Там есть телефон?
– У старейшины, если не сломался… – Миша понял, что накосячил где-то серьёзно, коль начотдела назвал его не просто по имени, а ещё и с отчеством. Поэтому спрашивать, о чём доклад, не стал, дабы не переводить раздражённое недовольство начальства в разрушительный гнев.
– Ты задержанного нашего пробивал по окружению? Его семья, чем в кишлаке занимался, друзья, родственники, где учился, служба в армии? Колесникову передал информацию? У тебя там вообще какие позиции? Что за агентура?
Капитан перевёл дух и тяжело задышал.
– Да, всё передал. В армии он служил. Колесников отправил запрос в военкомат республиканский. В областном, в Хороге, сказали, что он в центральном на учёте стоит. Семья… мать умерла, остался отец в кишлаке и две сестры. Не женат. По работе… он два года как приехал за отцом ухаживать. Работа какая в кишлаке – только чабаном или так, по хозяйству. Всё вроде. А друзей вроде нет особо. Да там и молодёжи-то осталось человек пять – семь, остальные – старики да пожилые.
– Это всё? А откуда приехал и чем занимался до этого – выяснил? Образование?
В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошли капитан Колесников и майор-дознаватель. Кузнецов жестом указал на стулья.
Замкоменданта что-то невнятно промычал про конспирацию, но, как истинный рушанец, мигом сообразил самоубийственность такого ответа.
– Я, Сергей Васильевич, в прошлую командировку поставил агентуре задачу подсветить по всем этим вопросам. И как раз завтра намеревался ехать встречаться с ними.
– Кто у тебя там?
– Два источника – агент Борз и Каюм. – Капитан уже взял себя в руки и наперёд просчитал свои дальнейшие ответы. – Справки по прошлым встречам готовы…
«Но в делах их ещё нет, потому что в отряде он не был как раз две недели», – иронично подумал Кузнецов, прекрасно понимая ход мысли своего нерадивого подчинённого.
– Сразу после Зонга планировал привезти их в отряд и отписаться по результатам выполнения агентами задания, – закончил доклад капитан Мухробов, но Кузнецов его уже не слушал.
Он спокойно просматривал куцую справочку капитана, что тот передал Колесникову по результатам отработки окружения Али.
– Вы, Мураджон Ниязович, стали предсказуемо неинтересны в оправдании своей профессиональной импотенции. Но к этому мы вернёмся позже, а сейчас записывайте вопросы, ответы на которые я жду сегодня к двадцати двум ноль-ноль. Готовы?
– Так точно, – по-уставному еле вымолвил капитан, впервые узнав, что импотенция бывает не только сексуальной.
– Когда и откуда Али приехал в кишлак? Полный состав его семьи, место нахождения всех сестёр… и сестрёнок! – Последнее слово Кузнецов рявкнул так резко, что Колесников аж вздрогнул. – Это я вам говорю, чтобы потом не выслушивать бред, что выяснили только про старших сестёр, так как про младших я не просил. – Начальник тут же взял себя в руки. – Далее. Кто конкретно сейчас с ним живёт вместе, особенно дети? Когда и за кого вышли замуж его сёстры, где они и их мужья в данный момент? – Сергей замолчал, глядя на дознавателя, и спустя несколько секунд продолжил: – С собой возьми обязательно пару надёжных бойцов. В доме Али проведёшь обыск. Тебе перезвонит через десять минут дознаватель, скажет, что искать, продиктует поручение. Не забудь про понятых и по результатам протокол составь нормальный! Всё понял?
– Так точно…
– Отца только не пугай. Поговори аккуратно про сына, что да как; может, он сам расскажет что интересное. С Зонга вернёшься – сразу в отряд. Меры безопасности в дороге! Движение только посветлу. Тридцать километров от Ишкашима, но всё равно возьми с собой КВ-радиостанцию. Через дежурного по комендатуре быть на связи. Вперёд. Жду результата.
В кабинете словно запахло дымом от напряжения и начальственного гнева.
– Макс, ты вызвал Галлямова? Где он?
– Да, уже идёт. Сказал, десять минут.
