Мама принесла …скому какие-то таблетки.
– Ты же болеешь, сынок.
…ский не понимает, зачем ему таблетки. …ский с детства не любит пить всякие таблетки, как и Полина не любит красное вино, тогда зачем ему пить таблетки?
– Зачем, мама?
– Ты же болеешь, сынок.
– Да чем, мама?
Мама плачет:
– Не знаю, ничего не знаю.
Чтобы мама не плакала, …ский пьёт таблетки.
* * *
Чтобы мама не плакала, …ский продолжает пить таблетки.
* * *
Полина так и не вернулась из кухни.
Последнее предсказание
Мальчишкой меня выгнали из дома, бросив следом несколько кусков солонины и бурдюк с водой. В деревне я считался юродивым, потому что умел предсказывать будущее влюблённых. Но мои предсказания мало кому нравились. Почти в каждом союзе я видел скорую измену. Похоть и корысть жён, леность и скука мужей – всё это в дикой пляске вертелось перед моими глазами. Стоны преступной страсти и крики надругательств не оставляли меня ни днём ни ночью. Старейшина решил, что я проклят или от природы склонен к обману и жульничеству. Он вскинул руку и повелел изгнать меня.
Я брёл по пустыне, едва живой от голода и жажды, сбивая растрескавшиеся стопы в кровь о твёрдую бесплодную почву. Ночами мечтал об уютной соломенной подстилке, в которой можно спрятаться от пробирающих пустынных ветров, а днём просил оазиса с хрустальной струёй, весело бьющей из каменной щели древнего нагорья.
Полумёртвого меня подобрал какой-то грустный человек, до глаз заросший чёрной курчавой бородой, и положил меж горбов своего верблюда, а сам взял животное под уздцы и повёл куда-то, напевая себе под нос.
За мной ухаживали сыновья бородатого незнакомца – трое крепких юношей, каждый с горбинкой на носу и тёмной, словно корица, кожей. Эта семья, состоящая из четверых мужчин, имела несколько виноградников и прохладные подвалы с вином в просторном доме. Скоро мне удалось встать на ноги. Я горячо благодарил добрых людей, выходивших меня – изгнанника, проклятого всеми ясновидца. Дом, в котором жили виноградарь с сыновьями, располагался на подступах к огромному городу, что лежал в широкой долине и простирался до самого горизонта. Прячась от палящего солнца в тени соломенного навеса, я часто смотрел, как собираются на площади жители и на моих глазах разворачивается шумный многолюдный базар. Мне нравилось наблюдать, как ходят женщины меж рядов со специями и финиками, как осликов, запряжённых в повозки, погоняют торговцы, как удирает от обманутых покупателей базарный шут, пряча в кармане барыш.
– Скоро всех их не станет, – грустно сказал виноградарь, оправив длинную бороду. – Беспощадная царица. Ещё немного, и она вырежет всех юношей и мужчин. Тогда город погибнет от голода или набегов врага.
Он закрыл лицо рукой и глухо, без слёз, зарыдал. Он говорил, что скоро наступит черёд и его сыновей. Им, как и многим другим юношам, придётся принять смерть от руки правительницы. Она тщится найти себе мужа – только ни один мужчина не в силах утолить её страстей, ни одному ещё не удавалось обуздать её дикую похоть. Матери, жёны и сёстры – каждая молит царицу о пощаде, каждая просит остановить поток молодой крови, но царица только смеётся – и снова убивает.
В ту ночь я не спал, вспоминая рассказ старика-виноградаря. Неподалёку, зарывшись в солому, спали его сыновья, утомлённые работой на виноградниках. Они знали, что скоро им уже не придётся касаться тонких завитков лозы, их сильные жилистые ноги уже не будут мять сочный виноград.
Утром я решился:
– Сам пойду к ней.
Старик горько засмеялся и махнул рукой:
– Как знаешь. Помолюсь за тебя.
Во дворец меня не впустили – стражники решили, что я выживший из ума дервиш, и бросили в камеру к бродягам и мелким базарным воришкам. Я промучился в заточении несколько недель и скоро тяжело заболел – меня била лихорадка, горлом шла густая тёмная кровь. Я лежал, укрытый смердящим куском ткани: одежду отобрали сокамерники, которых ещё не сломила какая-нибудь болезнь. В полубреду-полусне я слышал их тихие толки: говорили, что в городе почти не осталось мужчин. Многие бежали, побросав жён и детей, многие свели счёты с жизнью, прыгнув со скалы или вспоров себе живот кривым кинжалом. Вчера казнили известного торговца: он переодевался женщиной, почти полгода ему удавалось дурачить стражников, но его разоблачили из-за какого-то пустяка. Из разговоров я понял, что и тюремная стража пребывала в смутном страхе: царице необходима охрана, но кто знает, что взбредёт ей в голову следующим утром? Каждый из дворцовых служащих – от привратников до хранителей покоев правительницы – мог получить приглашение в спальню. Это сулило неминуемую гибель, ведь никто уже не верил, что хоть кто-то из мужчин усладит ненасытную.
Сквозь пелену перед глазами я видел, как уводят по одному сокамернику. Их забирали на рассвете – а после ничего о них не было слышно. Может, им удалось бежать, думал я, сплёвывая густую жижу и заливаясь надсадным мокрым кашлем. Я мечтал о свободе, молил о пустыне, о промозглом холоде, об удушающем зное – только бы покинуть эту зловонную, пропитанную испражнениями солому, сбросить этот смердящий покров. Хотелось умереть на чистой земле, под открытым небом. Я часто представлял, как меня закапывают добрые сыновья виноградаря. Юноши оборачивают моё тело белой тканью и кладут в узкую сухую могилу. Скоро земля придавит меня, песок заполнит мои ушные раковины и рот, и черви примутся за свежую пищу. Но я умирал медленно и мучительно, моё молодое тело источало тошнотворный запах, и я сам себя ненавидел за глупость, которую несколько месяцев назад принял за долг.
…Из опустевшей камеры меня унесли несколько сильных шершавых рук и бросили в баню. Я грелся на каменной полке и смотрел в убранный малахитом потолок, а руки натирали мою кожу мылом, смывали бледные хлопья, потом натирали снова и снова смывали. Чернокожий мальчишка сушил моё тело мягкими полотенцами и сбривал густую плешивую бороду. Он стриг мои разросшиеся волосы, ловкими тёмно-розовыми пальцами давил гнид, осыпал голову душистой травяной смесью…
Потом меня связали по рукам и ногам и положили в рот хлебный мякиш, вымоченный в молоке. Я пытался высвободиться из пут – хотел разом выпить всё молоко, хотел рвать зубами хлеб и жевать, пока челюсти не онемеют от усталости. Стражники вволю надо мной потешались, но строго и размеренно давали молоко и хлеб. Пищу приказали унести, а меня отвели в покои с расписными фонарями на полу из розового мрамора. Укрыв меня одеялами и положив под голову мягкую подушку, набитую свежим гусиным пухом, стражники заперли двери и удалились. Только я задул лампу, как веки мои слепились – и я уснул безмятежным сном.
Утром меня доставили в покои царицы. Широкая кровать, опутанная полупрозрачным балдахином, дышала утренней прохладой и тонким ароматом молодой женщины. Всё было тихо, госпожа ещё спала. Украдкой я откинул завесу перламутрового балдахина и стал разглядывать спящую.
В перинах и подушках пряталась хрупкая девушка с оливковой кожей и чёрными волосами до пояса. Мне стало смешно: неужели вот это дитя может погубить всех мужчин в стране? Будто от моей улыбки, она проснулась:
– Подай-ка мне шербета. Прохладного.
Я тут же кинулся исполнять, но шербета в комнате не нашёл. Тогда я выскользнул на лестницу попросить шербета у стражи, но никого не застал – все будто растворились в утреннем воздухе. Вернувшись в комнату, я застал царицу за утренним туалетом. Она лила воду на ладонь из тонкого кувшина и плескала на узкое, ещё сонное лицо. Услышав мои шаги, она повернулась, блеснула ровными зубами:
– Принёс шербет?
Я хотел объяснить ей, что никакого питья не нашёл, но губы намертво сомкнулись. Царица что-то повелительно крикнула на неизвестном мне языке. С дрожью в груди я ждал, что явится стража и схватит меня с тем, чтобы следующим же утром казнить. Стало тошно и обидно умирать вот так сразу, по прихоти какой-то девчушки, капризной маленькой самки. Бежать я не решался: внизу могла поджидать стража. С трудом понимая, что делаю, я бросился на царицу.
Кисти рук плотно обвили тоненькую шейку девушки и будто окаменели. Я душил её, уперев колени в её мягкую, податливую грудь. От натуги перед глазами заплясали чёрные точки, из груди рвался сдавленный крик. Я старался не смотреть ей в глаза, будто если хоть на миг задержу на них взгляд – силы оставят меня, и я не смогу завершить начатое. Сколько прошло времени, я не знаю. Мне вдруг показалось, что руки слабеют, что царица вот-вот выскользнет из моих ладоней. Но я обманулся – ослабело тонкое женское тело. Царица обмякла, поддалась моей губительной силе. Её безразличный взгляд застыл на мне и не желал оторваться от своего мучителя. Я не мог вынести этих надменных глаз и с отвращением вскочил и выбежал на лестницу.
Я метался среди мраморных стен и ждал, когда явится стража – и убьёт меня. С минуты на минуту комнату заполнят её верные слуги – и выпустят мне кишки. Но время шло, а стражи всё не было.
Скитаясь по бесконечным комнатам дворца, я ощутил в мускулах всего тела боль и мелкую дрожь. С этой усталостью мне вдруг открылось, что никто не явится в покои царицы. Она лежала на полу мёртвая, а целая страна жила отвлечённой, неведомой жизнью. Я тотчас же подумал о бородатом старике и троих его сыновьях.
Мне нужно к ним – рассказать, что они спасены. Так я смогу отплатить им за доброту и заботу.
Я уже хотел бежать на взгорье, к дому моих старых знакомых, но мраморная тишина наполнилась неясным рокотом. Шум доносился снаружи. Я робко вышел на балкон – у подножия дворца собралась жужжащая толпа. Сплошь женщины.
Я крикнул им:
– Кто впустил вас сюда?!
Женщины молчали. Они стали на колени и предались молитве. Одна из них крикнула:
– Пусть отнимут у меня язык за непозволительную дерзость! Но мы знаем – всё переменилось. Скажи нам, господин, кто ты? И что с нами теперь будет?
Меня обуяли страх и восторг. Я вбежал в комнату, схватил труп царицы и швырнул с балкона толпе.
Женщины рыдали, выли, рвали мёртвую царицу на части, будто желали удостовериться, она ли это. Каждая, казалось, хотела забрать частицу мёртвой правительницы, чтобы поминутно убеждать себя в её кончине. Скоро от царицы остались только лохмотья и мокрые пятна на розовых камнях мостовой. Женщины растащили её, чтобы похоронить собственными руками.
Пока жительницы города славили богов, я ходил по дворцу, чтобы найти хоть кого-нибудь и рассказать о своём поступке. Не давала покоя мысль, что теперь я стану правителем. Но никого не оказалось в мраморных комнатах – дворец был пуст.
На улице шумела толпа, спускался вечер, а я всё не решался выйти к народу – ждал, ходил из угла в угол, считал ступени на мраморных лестницах, но голос толпы не стихал. Тогда я в который раз подумал о виноградаре и троих его сыновьях. Должно быть, и они пришли ко дворцу, чтобы узнать, что здесь творится.
Увидев меня на балконе снова, женщины затихли. Тогда я воздел руки к небу и сказал:
– Я ваш новый повелитель. Боги сжалились над нашим государством – мы освобождены от жестокой и глупой тиранки. Недальновидная и себялюбивая, она уничтожила всех наших мужчин. Но осталась слабая надежда. На самой окраине столицы, у небольшого виноградника живут старый виноградарь и трое его сыновей. Они встанут со мной рядом, и вместе мы поведём вас по праведному пути. А теперь отправляйтесь прямо к ним. Скажите, что новый повелитель требует их к себе немедленно.
Женщины тотчас ушли. Стало чудовищно тихо – только воды в фонтанах продолжали журчать. В мраморных комнатах мне стало неуютно и одиноко. Я спустился в сад и ходил меж богатых фруктовых деревьев. Разгорелся закат, замаячили кровавые облака на небе, а женщины всё не возвращались. Неужели и мои добрые знакомцы сбежали? Вряд ли отец троих юношей решился бы на это. Я всё же надеялся на их скорое появление.
Утомившись, я прилёг отдохнуть на оттоманку под сенью персиковых деревьев. Меня почти сразу опьянил сон – и я канул в бездну сновидений.
…Меня разбудил чей-то сиплый, сухой смех. Шатаясь ото сна, я прошёлся по каменной дорожке, огляделся, но никого не нашёл. Может, это я сам захохотал во сне?
Заметно похолодало, и я решил вернуться в пустой дворец. Мне показалось странным, что кто-то зажёг в галерее свет. Ещё днём я думал, что никого во дворце не осталось, а теперь засомневался и предположил, что это сделал тот человек, чей смех я услышал при пробуждении. В пустые неосвещённые комнаты я заглядывать не решился. Не зная, куда себя деть, я бесцельно слонялся по дворцу и думал о женщинах, которые всё не возвращались. Возможно, они попросту не нашли виноградаря и троих его сыновей. Хуже того, на мою страну могли напасть соседние государства. Я совсем не знаю об отношениях мёртвой царицы с правителями близлежащих стран. Вдруг некий честолюбивый падишах прознал о смерти правительницы и тотчас же собрал войско с намерением захватить слабого соседа.
Вот он – снова этот сухой, шипящий смех. Всё-таки я не один во дворце. Смесь радости и страха взыграла в моей крови, и я закричал:
– Покажись! Хватит играть со мной в прятки!
Ни звука в ответ. Я закричал снова, стал оглядываться и всматриваться в маслянистое зеркало мрамора, но никого не увидел. Тягостное ощущение одиночества сменилось чувством животного страха. Вдруг это месть подданных мёртвой царицы? Или это лазутчик из соседней страны, намеренный свергнуть только что взошедшего на престол узурпатора? А может быть, это хохочет моя совесть: сегодня утром я убил человека. Теперь мне кажется, что это было давно. И женщины будто ушли несколько дней назад и до сих пор не вернулись.
Взяв лучину, я ходил по комнатам и раздувал жаровни, чтобы полностью осветить дворец. Бесчисленные комнаты утомили мой разум, и я снова прилёг отдохнуть. Но сон всё не шёл: страх перед неизвестным насмешником не давал мне покоя. Тогда я снова пустился исследовать собственную обитель.
Меня вдруг одолела жажда. Я отыскал кувшин с водой, наполнил чашу и поднёс к губам – чаша выпала у меня из рук. Я испугался собственного отражения. Помню, что ещё вчера слуги мёртвой царицы искупали меня и привели в божеский вид. Я был аккуратно острижен и безукоризненно выбрит. Теперь же лицо человека в отражении было густо убрано рыжей бородой. Ощупав подбородок, я удостоверился в том, что явило отражение в чаше.
Шорох заставил меня позабыть о собственной физиономии. Обернувшись, я увидел женщину с непокрытой головой. Она не поклонилась и не устыдилась собственного неопрятного внешнего вида. Такое поведение со стороны женщины было непозволительным в отношении любого мужчины моего государства, тем более в присутствии повелителя. Но незнакомка ничуть не смутилась. Это была женщина с большими карими глазами и длинными чёрными волосами. Она не казалась молодой, но и старость едва ли коснулась её. Спокойный и внимательный взгляд говорил о смирении и мудрости. Её взгляда я не выдержал и, чтобы избежать его, вскрикнул:
– Как ты посмела появиться перед повелителем в таком виде?! Как у тебя хватило наглости предстать передо мной без должного убранства?
Мой голос бился меж мраморных стен и скоро затих. Женщина молчала. Закричать во второй раз я не решался. Казалось, что больше я не в состоянии заговорить. Женщина прервала молчание, и, пусть находилась она на почтительном от меня расстоянии, слова я расслышал так, будто произносили их у самого уха:
– Я сестра царицы, которую ты убил утром.
Её слова придали мне сил, пусть и напомнили о моём чудовищном поступке. Я снова закричал:
– Ты не похожа на сестру той кровожадной девки! И потом, ты слишком зрело выглядишь. Будучи старше её, ты должна была стать повелительницей. Из этого я заключаю, что ты врёшь! Как только трое моих визирей и их почтенный отец прибудут, я незамедлительно казню тебя за ложь и неподобающее поведение.
На лице незнакомки не дрогнул ни единый мускул. Помолчав какие-то мгновения, она снова заговорила:
– Я должна была стать царицей, как ты и сказал. Но моя завистливая сестра подкупила влиятельных деятелей государства, и меня посадили под замок. Долгие годы я жила в заточении. Сестра, хотя и была со мной милосердна, всё же распустила слухи о моём умопомешательстве. По законам нашей страны безумный наследник не может взойти на престол. Но младшая сестра пошла ещё дальше и отравила отца, а его приближённых запугала. Не знаю, как ей это удалось, но власть перешла в её руки. Она вырезала почти всех мужчин, но тут появился ты и убил её. Я должна скорбеть и носить траур, но сердце моё ликует. Утром я проснулась, но мне так и не принесли завтрак. Я ждала, но ни одна живая душа не вошла в мою тюрьму. И стража куда-то исчезла, оставив двери незапертыми. Только к ночи я решилась выйти и тогда поняла, что дворец пуст. Я долго бродила, будто и правда умалишённая, и тут увидела тебя…
– Зачем ты смеялась надо мной?
– О чём ты говоришь? В заточении я напрочь забыла, что такое смех. Это ветер гуляет по коридорам дворца и смеётся над нами. Я слышала этот смех почти каждую ночь…
Мне хотелось поверить ей, хотелось обнять её, единственного человека, который заговорил со мной за этот бесконечный день. И пока я смотрел в эти неподвижные глаза, сомнения покинули мою душу. И пусть я продолжал говорить с ней сурово, но подозрения мои рассеялись. Хотелось лишь скорого рассвета. Прежде я думал только о том, как в мои покои поднимутся виноградарь и трое его сыновей. Но теперь мысли вились вокруг этой незнакомки.
Она подошла ближе и снова заговорила:
– Скоро женщины вернутся. Они приведут с собой троих твоих друзей с их престарелым отцом. Они увидят тебя и возрадуются, но и меня они тотчас же узнают. По нынешним законам нашей страны я должна унаследовать престол. Поэтому тебе следует убить меня или жениться на мне.
Поражённый, я смотрел в её спокойные, неподвижные глаза. Ещё вчера меня вышвырнули из родной деревни, а теперь я должен был обрести жену из древнего царского рода.
Меня охватила спокойная уверенность: рассвет не наступит, пока я не возьму эту женщину в жёны. А ведь я даже не знаю её имени.
Тогда, после недолгих колебаний, я попросил её быть моей женой. Она опустилась на колени, сложила руки в молитве и поцеловала носок моей правой туфли. Потом она поднялась, взяла меня за руку и отвела в спальню младшей сестры. Но прежде чем мы легли на брачное ложе, я спросил:
– Как тебя зовут?
– Если ты узнаешь моё имя, то тотчас же предскажешь будущее нашего союза. Этого я не хочу и всеми силами постараюсь не допустить. Едва ли имена людей имеют большое значение, от них только тревоги и подозрения. Не лучше ли обращаться друг к другу словами любви?
Этой ласковой отговоркой она усыпила моё сознание, и мы опустились на мягкие простыни и подушки.
На рассвете я вышел на балкон. Город внизу был пуст, как и вчера. Женщины ещё не вернулись. В груди стало тесно, будто меня обманули. Сердцевина моего существа тяготилась, хотелось глубоко вздохнуть. Но сколько ни хватай ртом воздух, не прогонишь скользкую тревогу. На балкон скоро вышла жена. Она положила мне голову на плечо и сказала:
– Скоро у нас будет младенец. Нам нужно молиться о его благополучном рождении. Я уже не так молода, чтобы выносить здорового отпрыска, но всё же счастливая возможность остаётся. Принеси воды из фонтана для омовения.
Я спустился к фонтану и наполнил пару глиняных кувшинов. Возвращаясь, я проходил мимо одной комнаты. В створе дверей лежал какой-то свиток, чего я вчера не мог заметить из-за темноты.
Поставив кувшины на мраморный прохладный пол, я подобрал свиток и вошёл в комнату. Лучи утреннего солнца ещё не проникли в окна, которые смотрели на запад. Я запалил жаровню и рассмотрел свиток при свете огня. На древнем пергаменте были начертаны женские имена. Просмотрев его, я окинул взглядом комнату. Только при свете жаровни я заметил, что вся комната была забита свитками сверху донизу. Схватив первый попавшийся, я обнаружил в нём имена. Развернув другой – тоже. Просмотрев третий, я не увидел ничего, кроме имён. Никогда я таких имён не слышал, но каждое, без сомнения, было женским.
Издалека донёсся женский крик. Возможно, вернулись наконец-то женщины с троими моими друзьями и их престарелым отцом? Я схватил кувшины, побежал к жене…
Она лежала на взъерошенном супружеском ложе и мучилась схватками. Её чрево готовилось исторгнуть нашего ребёнка на свет. Я омыл её лоно и помолился. Едва солнце спряталось за горизонтом, дворец наполнился криками младенца. Пока жена отдыхала, забывшись крепким счастливым сном, я придумывал имя нашей дочери. Ночь текла, светили далёкие звёзды, но ни одно имя так и не пришло мне на ум. Тогда я взял девочку на руки и отправился в комнату со свитками.
До самого утра я баюкал дочку и листал свитки. Едва я переставал шуршать бумагами, как дочь просыпалась и начинала кричать. Тогда я с удвоенной силой принимался перебирать древние списки женских имён.
Имена плясали у меня перед глазами. И хотя я вымотался и почти ослеп от тусклых чернил и скупого света жаровни, дочь не давала передохнуть: плакала, стоило мне остановиться. Наконец к рассвету я закончил поиски. В одном дряхлом полуистлевшем свитке я увидел имя, подчёркнутое синими чернилами – Дария. Тогда я подхватил дочь на руки и бросился к жене с радостным криком:
– Придумал нашей дочери имя! Проснись, послушай, как красиво…Я нараспев называл дочку только что найденным именем, и девочка улыбалась мне и хватала меня за бороду, губы и нос. Жена взяла у меня дочь и вложила ей в рот сосок правой груди. Присев на край кровати, она кормила дочь и ласково говорила:
– Пусть будет Дария… Пусть будет… Пусть…
Пока девочка насыщалась сладким материнским молоком, я отлучился в комнату со свитками. Солнце клонилось к горизонту и заливало лимонным светом разбросанные на полу туго свёрнутые трубки пергамента. Женские имена тонули в закате, пока солнце совсем не скрылось за горизонтом. Я решил вернуться и проведать жену и дочь, но галерея осталась неосвещённой: никто не зажёг жаровни перед закатом. И пусть во дворце не могло быть никого, кроме жены, дочери и меня самого, идти назад я искренне боялся. Боялся услышать чей-то смех в темноте. Но мне недолго пришлось оставаться в одиночестве. Скоро я услышал лёгкий топот по мраморному полу галереи. Шаги всё приближались, потом стали оглушительно громкими, и в комнату ворвалась девочка:
– Вот ты где! А мы тебя потеряли. Чего же ты не идёшь спать? Мама тебя заждалась.
И она прильнула щекой к моему сердцу. Её оливковая кожа и чёрные кудрявые волосы масляно мерцали в свете нескольких свечей. Я опустился на колени и ласково заключил её лицо в ладони:
– Что же ты бегаешь так поздно? Одна, в темноте.
– Я не одна.
– С тобой пришла мама?
– Мама уже в постели, ждёт тебя.
– Дария, так одна ли ты пришла?
– Конечно одна, отец! Кто же кроме нас тут ещё может быть?
И она потянула меня за руку – в темноту галереи. Когда мы вошли в покои, за окном занимался новый день. Жена приподнялась на постели и спросила:
– А где Дария?
Только что прыгала вокруг меня и резвилась, а теперь я не знаю, что и сказать жене. Слова сами выпорхнули из уст:
