– Что, значит, «был»?
– Саргон, – он вновь заходил взад-вперед и развел руками, – предупреждаю, тебе будет неприятно это выслушивать. Ведь, насколько мне известно, вы с этим торговцем были близкими друзьями…
– Что с Сему? – спросил я дрогнувшим голосом.
Бел-Адад остановился. Впервые его лицо стало совершенно непроницаемым – ни улыбки, ни гримас. Лишь холодная каменная маска на полных и округлых чертах. И было в ней нечто еще. Что-то, что заставляло испытывать чувство опасности.
– После того, как твой друг исполнил свою роль, для меня он был больше не нужен. Возможно, будь обстоятельства немного иными, я бы отпустил его на все четыре стороны. Однако… – Бел-Адад заложил руки за спину и повернулся лицом к противоположной стене. На его правой руке сверкнул перстень с лазуритом, в котором отражались блики факелов… – Он слишком много знал.
– Расскажи мне все!
– Если бы я не хотел этого сделать, то не пришел сюда, верно? – ответил он с металлическими нотками в голосе, так и не оборачиваясь. Когда же Бел-Адад вновь заговорил, его речь звучала настолько буднично, словно он вел рассказ о том, как перебирал мешок гнилого лука, а не раскрывал коварные замыслы. – Этот торговец зерном, поначалу, не вызывал у меня абсолютно никакого интереса. Да, он тоже, судя по разговорам его знакомых, не испытывал особой любви к царю, но рассчитывать на этого слабого и трусливого человека было крайне сомнительно. Так, что я быстро упустил Сему из виду. А вот его жена, – тут он повернулся ко мне, сохраняя невозмутимый вид, – его жена, Анум, очень даже привлекательная особа. И я сейчас отнюдь не о ее пышной груди и упругой заднице. Нет, я о ее помыслах. Однажды, беседуя с местными пекарями, которых царский писец ободрал до нитки новыми налогами…
– Габра-Лабру и Габра-Буру схватила стража, – вставил я, перебивая его.
– Да, я знаю, – равнодушно ответил Бел-Адад. – Их языки были отрезаны, а затем прибиты к двери собственной пекарни в назидание остальным. Теперь они вряд ли смогут что-либо сказать плохое о повелителе. Если тебе, конечно, это интересно.
– Все из-за тебя!
Бел-Адад слегка склонил голову:
– Из-за меня? Разве я прислал к ним сборщика налогов, дабы тот забрал последние крохи?
Я промолчал, ибо не знал, что ответить.
– То-то же, – хмыкнул Бел-Адад. – Так вот, беседуя с местными пекарями, я заметил, что эта прекрасная девица спешит от дома Сему в сторону южного пригорода. Я подумал, куда же так торопится хранительница домашнего очага, пока муж торгует зерном на рынке? Я решил незаметно проследить за ней и знаешь, что было дальше?
Я снова промолчал. Мне не слишком хотелось вытягивать из Бел-Адада слова, словно раскаленными щипцами. К тому же, у закипевшего внутри меня котла ярости и гнева вот-вот должно было сорвать крышку.
– Я был весьма удивлен, увидев цель ее визита, – продолжил писец. – Это была кузница. Я задал себе очередной вопрос – что может понадобиться жене торговца зерном в мастерской? Колпачки для рогов? Но у них не было вьючных животных. Бедняга Сему таскал мешки на собственном горбу, экономя даже на осле. Но об этом потом. Инструменты для работы в поле? Но она была сущей лентяйкой, насколько о ней говорили соседи, а Сему не хватало времени на то, чтобы содержать огород. Я решил подождать и выяснить наверняка, чем гадать и предполагать. И мое терпение было с лихвой вознаграждено. Спустя примерно час она вышла. И не одна, а в обнимку с кузнецом! Кажется, его имя Урхамму. Прямо на пороге они зашлись в страстном поцелуе, при этом кузнец активно разминал ее обнаженные груди своими мощными прокопченными руками. А Анум вовсе не была против подобного обращения, получая от процесса истинное наслаждение. Я даже присвистнул от удивления. Но это было еще не все. Перед тем, как расстаться, Анум достала из кармана своей длинной юбки довольно объемный мешочек. Развязав, она стала высыпать его содержимое в широкие ладони Урхамму, сложенные лодочкой. По яркому поблескиванию на солнце я сразу догадался, что это серебро. Но боги всемогущие! Сколько же его было! Судить не решусь, но не меньше сотни сиклей! Откуда у жены бедного торговца столько денег, раз она так щедро одаривает своего любовника? Может, это всего лишь разовый подарок, подумал я, хотя и для одного раза сотня монет весьма немало. Я решил не спускать с нее глаз. Через несколько дней она снова направилась по тому же пути с желанием испытать силу кузнечного «инструмента», – Бел-Адад хмыкнул, – и опять перед уходом дала ему горсть серебра. Тогда я решил, что пора действовать.
Писец замолчал и закашлялся, прочищая горло:
– Воды бы.
Вот тут крышку котла и сорвало. Моя реакция была незамедлительна.
Подняв кувшин с «аккадским вином» я с невозмутимым видом протянул его через прутья:
– Угощайся.
Он взял сосуд из моих рук, однако его физиономию тут же скривила гримаса отвращения. Моча в кувшине уже начинала издавать не просто омерзительные запахи. Она источала целый букет зловония, способного свести с ума. Я предполагал, что за этим последует, поэтому легко увернулся от попытки выплеснуть содержимое кувшина мне в лицо. «Аккадское вино» разлилось по чистому полу и попало на медные прутья решетки, стекая с нее желтыми каплями.
– Неблагодарная тварь! – рявкнул Бел-Адад, разбивая кувшин об пол.
Только теперь я вспомнил, что хотел использовать этот сосуд, как возможность спасения. Но было поздно.
«Да, кувшин имел ценность. Однако наблюдать за реакцией этой жирной свиньи – вовсе бесценно».
Я ухмыльнулся своим мыслям.
– Ничего, завтра тебе уже будет не до смеха! – Бел-Адад тяжело дышал, а его глаза, налитые кровью, готовы были извергать пламя.
– Ты продолжай рассказ, не стесняйся, – я все еще ухмылялся.
Из-за угла показалась голова ассирийца:
– У вас все хорошо, господин?
– Сгинь! – гаркнул Бел-Адад, и тюремщик поспешно ретировался.
«Похоже, этот ублюдок обладает реальной властью, раз может повелевать таким страшным человеком, как Тегим-апал, словно ручным псом».
Тем временем, усилием воли, Бел-Адад сдержал порыв бешеного гнева и вновь стал невозмутимым и спокойным. Лишь угольки того пламени, что я заметил в его глазах секундами ранее, продолжали медленно тлеть.
– Пожалуй, – произнес он, – я переговорю с Тегим-апалом, чтобы твоя казнь не была слишком быстрой.
– А есть разница, как умирать? – спросил я, не ожидая ответа. Улыбки на моих устах уже не было.
– О, ты поймешь, что разница есть. Но когда придет время, – хладнокровно ответил Бел-Адад, цокая губами, – так, я продолжу?
Я ничего не сказал, а Бел-Адад и не ждал моего разрешения. Словно позабыл выходку с кувшином.
– На чем я остановился? Ах, да, вспомнил. Во время ее очередного похода к кузнецу, я перехватил Анум на полпути и заявил, что знаю, куда она регулярно наведывается и расходует денежки благоверного супруга. Разумеется, я не мог утверждать точно, что это были серебряные монеты именно Сему, но неописуемый ужас на ее смазливом нарумяненном личике дал мне понять, что я оказался прав. Она упала передо мной на колени, в слезах умоляя ничего не рассказывать мужу, обещая заплатить хорошую сумму.
Писец умолк на несколько секунд, слегка приподняв голову вверх и устремив невидящий взгляд в глинистый потолок, испещренный мелкими трещинами. Крылья его носа слегка дернулись, когда он возобновил монолог.
– Знаешь, Саргон, что я почувствовал в тот момент? Презрение. Презрение и отвращение к этой особе. Словно я схватил за руку не прекрасную девицу с нежной и белой кожей, а старого подзаборного пьяницу, по которому бегает целая армия вшей. Настолько Анум предстала в моих глазах жалкой и отвратительной женщиной.
Он перестал смотреть вверх и опустил глаза на меня:
– Я спросил у нее – откуда у мелкого торгаша такие деньги? На что Анум ответила – ее муж, как и его предки, откладывали серебро на покупку кирпичного дома в западной части Вавилона, недалеко от Дороги Процессий, и им удалось скопить немалую сумму, которую Сему хранит в своем тайнике. Я спросил – о какой сумме идет речь, и ее ответ заставил меня удивленно поднять брови. Восемнадцать мин серебра. Представляешь? Сему удалось накопить столь огромную сумму! Я не мог упустить удачу! Лишнее серебро на дороге не валяется. К тому же, на обеспечение моей тайной деятельности необходимы средства, а тут они прямо сами текут ко мне в руки! В общем, под угрозой разглашения ее поганой тайны, ведь измена жены карается смертью, что я считаю справедливым, она согласилась отдать мне часть денег, но мне этого показалось мало. Пришлось придушить ее миленькую шейку и пригрозить кое-чем похуже, дабы она пообещала передать все накопленные сбережения. Однако тут я совершил непростительную оплошность. Вынужден признать. Хотя промахов я почти не совершаю. Но я не подумал, что Анум окажется такой дурой, что станет брать деньги из тайника, совершенно не задумываясь о том, что ее муж может проверить содержимое, а также количество оставшегося серебра.
Бел-Адад вновь закашлялся, прочищая горло:
– А это не так легко – говорить без остановки столько времени.
– За все надо платить, – буркнул я.
– Это ты верно подметил, – он погрозил указательным пальцем, – хорошо, что я в состоянии за все заплатить.
Храмовый писец еще раз кашлянул, а потом продолжил:
– Так вот, накануне твоего задержания Анум явилась в мой дом, умоляя о пощаде, ибо Сему застал ее за расхищением своего драгоценного тайника. Я спросил, что именно она ему поведала, и на это она ответила – сказала, что была любовницей кузнеца и относила деньги ему. Знаешь, у меня даже на душе отлегло. Видимо, моя угроза о том, что если Анум расскажет, кому в действительности она перенесла все сбережения, то я посажу ее на кол тем местом, которым та грешила, подействовала в полной мере. Однако я понял, что времени у меня мало. Сему довольно быстро догадается, что у кузнеца есть лишь несколько сотен его сиклей, а поэтому вновь будет допытываться у жены – куда она подевала деньги. И абсолютной уверенности в том, что она не расскажет, несмотря на угрозы, я не имел. Тем более, этот командир местной стражи продолжал с подозрением наблюдать за мной. Нужно было действовать, причем немедленно. Хорошо, что на следующий день ты уже полностью достроил хижину, и я решил не откладывать свое «исчезновение», а провернуть все следующей же ночью. Однако этот Сему чуть не сорвал все планы.
– Каким образом? – подал голос я.
– Тебе, все же, стало любопытно, да?
– Нет, – ответил я, хотя знал, что кривлю душой.
– Можешь лгать мне, но ты не сможешь лгать самому себе, – подражая мудрецу, изрек писец.
– Говори уже, – нетерпеливо перебил его я.
– Как прикажешь, – он отвесил шутливый поклон.
Если бы Бел-Адад стоял немного поближе, я не упустил бы шанса ударить ногой в это бесчувственное мясистое лицо.
– Около полуночи, когда верные люди доставили тело бедного умерщвленного корзинщика, я как раз собирался размозжить трупу голову, чтобы не было возможности опознать его, а затем опустить одну из балок крыши, когда на пороге хижины показался Сему. Моя реакция была незамедлительна. Я резко вскочил и бросился на незваного гостя, схватив его за горло и втаскивая внутрь:
– «Что ты тут забыл?!» – зашипел на него я, а в ответ услышал:
–– «Кузнец… Анум… деньги не у него…» – ему было трудно говорить, но я понял, что Сему обо всем догадался. Но, все же, решил спросить, как он узнал.
Сему зашептал, трясясь от страха. Мол, кузнец признался, что брал от его жены деньги, но всего пару сотен сиклей. Поскольку никаких доказательств обратного Сему не имел, он вынужден был уйти ни с чем. Однако в тот же день он вместе с тобой пошел в местную таверну, дабы залить свое горе вином, а заодно отпраздновать твою работу. Кстати, ты и вправду выполнил ее неплохо. Когда Сему услышал, какую сумму я заплатил за постройку лачуги, его, воспаленный горем от потери денег и предательства жены, мозг вывел новую догадку, по которой Анум могла иметь в любовниках не только кузнеца, но еще и корзинщика. Довольно низкого он мнения о своей жене, не находишь? Впрочем, не удивительно. Вот он и явился сюда, дабы удостовериться, а застал меня над хладным трупом пропавшего корзинщика. Я понял, что мне придется избавиться и от него, и от его похотливой жены. Иначе все дело развалится на глазах. Однако твой друг еще мог сослужить хорошую службу. Я приказал ему, чтобы на рассвете он явился к тебе и сообщил об ужасном известии – хижина, что ты построил, обрушилась, погребя под собой бедного Бел-Адада. Причем Сему должен был говорить убедительно, дабы заставить тебя явиться на место «преступления»…
«Вот почему Сему был так взволнован и иногда путался в собственных словах в то злосчастное утро, а также откуда знал, что крыша обвалилась ночью. Он стал невольным свидетелем. И должен был подстегнуть меня к действию».
– …Зная твою простодушную натуру, я был уверен, что ты придешь прямо в руки стражей, убежденный в собственной невиновности. Заверив Сему, что если он выполнит все в точности, как я сказал, то с ним ничего не случится, я отпустил его восвояси, и он, на негнущихся ногах, поплелся в сторону своего дома. Я же, закончив последние приготовления, снял балку. Аккуратно, стараясь не шуметь, разобрал крышу, сложив тростник таким образом, чтобы это выглядело естественно. После чего прошмыгнул через парочку проулков, а затем спрятался в телеге с сеном, оставленной моими помощниками, на которой меня и вывезли из пригорода. С тех пор я оставался здесь, за стенами Эсагилы, не показываясь на глаза. В день твоего задержания верные люди сообщили мне, что все прошло в точности по задуманному плану. Сему привел тебя на место обрушившейся хижины. Разумеется, ты оказался схвачен, а тело под обломками крыши признали за убиенного корзинщика Бел-Адада. Мы не теряли времени даром и отправили гонца к месту преступления, чтобы он перехватил тебя у стражи.
– А что если бы Сему отказался подчиняться тебе?
Глаза Бел-Адада немного сузились:
– Сомневаюсь. Твой друг-торговец имел трусливую и слабую натуру. Такому олуху и в голову не придет перечить, особенно в те моменты, когда его жизни угрожает опасность.
– Но почему тебе понадобилось убивать его? И подставлять меня?! Ты же мог просто исчезнуть!
Храмовый писец медленно покачал головой.
Его полные губы подернула едва уловимая усмешка:
– Никаких свидетелей, Саргон. Вот залог успеха любого заговора. Мертвые не имеют языка. Рисковать в нашем деле такими вещами у меня намерений нет.
Я хотел убить его. Просунуть руки сквозь влажные прутья решетки, схватить Бел-Адада за шею и душить до тех пор, пока глаза храмового писца не выскочат из орбит, а язык не приобретет цвет дикого баклажана. И пусть, прибежавший на шум, тюремщик делает со мной, что хочет. Мне уже будет все равно.
– А если бы стража начала задавать вопросы? Да и убийство корзинщика обычным мушкену не рассматривается Эсагилой.
–– Хороший вопрос, – Бел-Адад улыбнулся, – даже если бы воины и начали излишние расспросы, посланец жрецов не обязан на них отвечать. А насчет преступления государственной важности… на судебном процессе совет жрецов все должен был расставить по своим местам. Ведь так?
Видимо, в тот момент выражение моего лица было красноречивее всяких слов, потому что Бел-Адад, спустя секунду, добавил, усмехнувшись в бороду:
– Вижу, что так. Но даже если тот проныра Эмеку-Имбару что-то и подозревает, то дальше этих самых подозрений он не продвинется. Командир стражников не имеет права вмешиваться в дела Эсагилы. Он сам это прекрасно понимает. Хотя соглашусь, доля риска в его присутствии на суде имелась, начни воин расспросы прямо там.
– Он и начал, – выпалил я.
Бел-Адад нахмурил лоб:
– Правда? И что же было дальше?
Вспомнив ход процесса, я вынужден был ответить, процедив сквозь зубы:
– Верховный жрец Кашшур прервал его попытки.
Лоб храмового писца сразу разгладился:
– А Кашшур не утратил способность затыкать ненужные рты. Молодец, – Бел-Адад одобрительно кивнул и вяло улыбнулся. – Знай Верховный жрец, как вольно я тут общаюсь с тобой, обсуждая Кашшура у него за спиной – не сносить мне головы. Но он и не узнает, правда?
Мой сломанный нос слегка дернулся от порыва сдерживаемого гнева:
– Для чего же нужно было приглашать Эмеку-Имбару?
– Без этого никуда. Командир стражи, прибывший на место преступления, обязан присутствовать на заседании в качестве свидетеля. Его не вызов – еще больший риск, нежели тот, на который мы вынуждены были пойти изначально.
– Как же вы могли оправдать столь поспешное судилище ремесленника советом жрецов? Ведь ваш посланник оказался на месте слишком быстро.
– На процессе должен был выступить свидетелем наш человек, который подтвердил бы знатность происхождения жертвы, при этом не привлекая дело огласке. Якобы давний мой знакомый, живущий за чертой города. Узнав об обрушении хижины одним из первых он, не дожидаясь прибытия стражи, добрался до Эсагилы и сообщил грустную весть, – Бел-Адад притворно опечалился, – смерть забрала одного из незаменимых слуг Мардука к себе.
– Ариду?
Бел-Адад кивнул:
– Он самый.
– Его ты тоже убьешь?
Храмовый писец ответил не сразу. Несколько секунд он изучал меня своим взглядом, в котором теперь не читалось ровным счетом ничего. Ни сострадания, ни жалости, ни гнева. Только холодный расчет.
Наконец, его пухлый рот произнес:
– Если потребуют обстоятельства.
– Ты безжалостный ублюдок, Бел-Адад!
– Я пойду на все ради спасения Вавилона, – совершенно спокойно ответил писец.
– Зачем понадобилось это безумие с «преступлением государственного уровня», если смертный приговор мог вынести даже местный рабианум? – спросил я.
Бел-Адад на мгновение прикрыл глаза и поморщился.
Лицо скривила гримаса раздражения:
– Саргон. Вот в какие-то моменты у тебя появляются проблески ума. В остальном же – туп, как дерево.
– Не теряй времени на это представление!
Бел-Адад слегка удивился:
