Страница 2 из 3
Беспокойный гражданин нашел свободные уши и решил «греть их», сдвинув ещё больше на затылок шляпу и по-петушиному наступая на оппонентку.
– Вот глядите: веревки из природного материала нужны? А дешевая брезентуха? А еще что-нибудь такое же? Если лен взять, то он условий требует. А конопля сама растет. Даже и сеять не надо! Живучая… Худа без добра не бывает, и наоборот. И ткань, и дурь она дает. Из-за дури её и уничтожают. Только не тут-то было. Вытравят в одном месте, а она кочует, глядишь – в другом выросла. Вы слыхали песенку: « В темном лесе – распашу я пашенку, я посею лен-конопель». В детском хоре я ее когда-то пел…
Он попытался «изобразить», даже ногой притопнул:
– «В темном лесе, в темном лесе…
За лесью, за лесью… – самая наркоманская песня. Только тогда до нас из-за границы мода не дошла, что коноплю еще и курить можно. Да какие границы-то, где они теперь? – закончил он, возвысив голос.
Соседка решила возразить, видно, это ее задело:
– Ага! Еще вместе соберемся. Мне мои соседи, казахи, тоже, говорили: «Как обкраденные мы. На клетушки страну поделили и думают, что хорошо!»
Она даже языком прищёлкнула.
Тот же всё заливался: и про медицинское использование конопли, и… опять про текстиль и веревки. А что от конопли дурь пошла – так это из-за «бабла». Деньги портят человека. Каждому хочется их побольше иметь. И, что интересно – это ведь… «чистая правда, а при этом всё в сегодняшней жизни враньём поросло!»
– Такие времена наступили, – откликнулась Ульяна.
Неужели поняла… простота?
– Ну да… «Иуда, зачем Христа продал? – Я не виноват, время такое было» – ёрничает он, —
А времени-то все равно. Никакое оно…, поток бесконечный…! Пробовали идеологией обуздать. Куда там – не получилось!
– Враньё – хуже атомной бомбы! От него беды не оберёшься! – небрежно роняет Ульяна!
глава 5 Камни преткновения
И вот таможни позади. Пассажиры, пройдя это испытание, стали разговорчивей – действует закон дороги – объединять.
Моя спутница, заведённая стычкой, без обиняков приступает к речи: – А, знаете, я ведь с дурью этой ещё после Отечественной стакну-улась. Неправду он балакает: «не было её», давненько у нас она дураками пользуется. Расскажу-у. Дорога неблизкая. А мне говорить, так о тошноте забыть – одна польза. Почти всю жизнь обиталась в Казахстане. И вот еду в Новокузнецк – так она куролесит. Там у меня сын со снохой да внучок восьми годков.
Необструганная речь сразу забирает внимание.
За её кладами ещё Гоголь гонялся по ярмаркам и актриса Мордюкова, а Губерман готов аж в Сибирь съездить! Повезло мне!
– Позвал сын – вот и отправилась. Всё распродала, как велено. Деньги перевела ему. Поплакала. А как же? Поздно мне жизнь-то менять. Самое время камни собирать, как в Святом Писании сказано. Ох, камни – тяжесть неподручная! (Кивает.) Вон лежат.
Я взглянула на каменные изваяния за окном. «Да, такие не поворочаешь!»
– Рази Господу их двигать в самый раз, – размышляет Ульяна и сама отвечает:
– Да…, это скорее Ему положено. Идёт жизнь, идёт, … раз… – преграда.… Вот они Божьи камни и есть. Не всем их распознавать даётся. Дурь-то поди тоже к камням относится.… А смолоду, особенно, не увидишь их.
Ишь, ты какая! «Ему положено». А в старости увидишь ли? Кузбасская поэтесса Елена Старикова утверждает, что это возможно:
Важных дел, сомнений списки
Станут с возрастом редеть.
Временных порогов риски
Легче будет разглядеть.
Может, её «порогов риски» и есть Божьи камни преткновения? Но я назвала бы их инструментами Бога. Не хочешь, да обогнёшь.
Есть такая притча о том, как в одном городе, наверное, в Иерусалиме, жили люди. Многие бегали по своим делам мимо храма, не заходя в него. И вот, чтобы напомнить им о спасении души, Бог бросил рядом с храмом камень. Это и был камень преткновения. Бежит такой, деловой человек, не помышляя о душе и о Боге и вдруг – бац – запнулся, и оказался в дверях храма.
Так же, как перед дверями храма, можно вдруг оказаться перед распахнутой человеческой душой. Главное – не пропустить это мгновение.
глава 6 Сны и жизнь
Дорожный разговор не сразу завязывается и не ровен, бывает – то застрянет, а то быстро-быстро побежит вперёд, вернётся назад и опять вырулит на главный маршрут. Будто кто-то перебирает чётки: сначала по порядку да вдруг собьётся, ухватится за предыдущее, соберётся с мыслями, броском продвинется. Упираюсь взглядом в батюшку. Он сосредоточен – не собьётся!
– Что камней на моём пути будет много, меня судьба предупреди-и ла, – привлекает внимание приглушённый голосок спутницы.
– Как же она это сделала?
– А вот как. В четырнадцать лет, как раз перед Великой Отечественной, видела я сон. Будто иду по знакомой, пустой, дли-и-инной алтайской дороге. Сушь, зной. Конца краю ни земле, ни ей нет! Иду я, и вроде такая усталая, остановись – дальше шагу не сделаю.
Сажусь и начинаю рыть, – с долей вернувшегося к ней самой из прошлого удивления продолжает она. – Рою, рою и прямо из пыли достаю деревянные кресты, большие, ма-аленькие, всякие… и на левую руку складываю, как поленья. Ага! А когда все кресты собрала, встала и пошла. Наблюдаю сама себя сзади, как иду в своём старом ситцевом платьишке, не обёртываюсь… тихонько,… всё вперёд и вперёд,…А куда? К невидимой какой-нибудь каменной горе? Вот только не сосчитала я, сколько их, крестов, было. Поди, не меньше, чем у мамки, которая и сирота-а, и вдова-а, и многодетная мать, с детства не бережённая, не ласканная, жалостью не бало-ованная, от тяжёлых трудов не отдыхавшая.
Не простой был сон. Мамка сказывала, что как перебралась её семья из-под Курска на Алтай, так и пошли у всех вещие сны – ей в том и сёстры признавались.
Отмечаю: мои-то сны в Казахстане тоже алтайские. И родилась на Алтае, и еду, как и она, в Кузбасс, где всё тот же Алатау, то есть милый Алтай.
Перед поездкой – снится: ищу в лабиринте ребенка. Просыпаюсь!
Муж стоит у окна, открыв форточку – захотелось подышать. А в моих руках – ощущение тяжести.
Решив, что кто-то из детей заболел, высказала опасение. Отозвался грубовато:
– Ага! И сон, и сглаз, и… кашпировщина всякая… Взрослая,… образованная женщина, а в ерунду веришь!
Да. Во что только не поверишь, когда обыденное становится катастрофой!
Оправдание… имеется.
Меня, с моим идеализмом, однажды угораздило не угодить неким близким людям. «Ну-ка, „наивная и доверчивая дурочка“! А если проверить тебя на честность, да на вшивость?»
И начались выматывающие процедуры. Как-то сумела сохранить трезвость ума, действовала терпеливо. Выкрутилась. Но преподали урок. Раненое самолюбие и униженная гордость успокоиться не давали. Как мне теперь относиться к обидчикам?
Тогда и поразил меня первый «вещий» сон: будто в каждый палец моей левой руки впилось по скорпиону. Загибают хитиновые хвосты, трясут ими, как погремушками. Интересные такие скорпионы – помесь с гремучими змеями. Не хвостами жалят, а зубами вгрызаются в живую плоть, и в пальцах норы-дыры оставляют! Больно! Но на руках у меня почему-то черные перчатки.
Отрываю я этих тварей, вытаскиваю и бросаю на ярко-зеленый куст.
Избавилась от последнего – проснулась и… пожалела: зачем я их именно на зеленый куст бросила. В огонь надо было! Или – в банку какую-нибудь…
Одна женщина – из доморощенных экстрасенсов расшифровала сновидение: «Скорпионы – враги. Рука – левая? Ага! В самое сердце целились! Их много, и они – близкие тебе! Но – перчатки! Достоинство защищено. К сердцу больше не допустишь. А так – живите, мол, дальше. Вот тебе и зеленый куст».
Так-то оно так. Только не умею я простить до конца, а признаваться в подобной слабости стыжусь и боюсь – Бог накажет, люди попользуются.
Однако, и последний сон в руку! Бывает же!
Одновременно с воспоминанием сидит во мне любопытство, что за фортели выделывала Ульянина судьба и как это совмещается с её сном и заодно с «дурью»?
– Где же это вы столкнулись с наркоманией-то, с дурью этой, говорите? – направляю её в нужное русло.
– Не торопи – ись. Доберусь и до дури, – начинает сварливо, – Ох, скорая я была житьё-бытьё менять. Да всё по камням, да всё со крестами! Нам ведь, чем хуже, тем лучше! На Бога да время спираем, а вольно дорогу себе выбираем. А теперь и вовсе – дремократия ж или дерморкратия – фу, запутался язык совсем! Короче: всякой всячине – просто-ору! Объявлено: куда хошь, туда повернёшь – по дороге ненаезженной (Вот как съязвила!) И это трёп тоже! Ты рулишь туда, где лучше, а всё не там оказывашься.
Наш слух настигает лёгкий шепоток. Айя грузит Влада, что, мол, она-то куда и зачем едет, а вдруг Россия с Казахстаном рассорятся.
– Не выдумывай, глупенькая! Главное – у нас нерушимый союз, Айча! Ты что? – отзывается он.
Пусть такие связи не рвутся!
глава 7 Бог спас
– Я-то на белый свет каково предъявилась! Через пень коло-оду! Против воли родственников! До рождения мурцовки нахлебалась!
– Не рожа-ай, Дуся, не рожа-ай! – говорили матери.
Только-только она жить замужем начала. Недостатки, нехватки! А муж возьми и заболе-эй. Вроде и надежи не было. А тут – дитя. Нашлись греху научители. Прости, Господи! Изобрели адску смесь, чтобы вытравить-то. Спирт или водка и хозяйственное мыло смешивались. Струмент – резинова груша. Как этот способ до Ситников дошёл? Как спирт доставали, если кругом брагу пили? Не угадашь!.. И гибли бабёнки. А всё потому что церквы разорили, попов выгнали, перво безбожно поколение выросло. Приготовила она смесь-то, пошла завершить дело в банёшку на огороде. Подняла грушу, нажала, и пахнуло ей таким поганым запахом, что отвратило от последнего шага. Вышла из банёшки, закинула струмент в цветущу картошку. Вот я и родилась. «Бог спас, отвёл от греха», – говорила маманя. Не от того ли так часто целовала жалеючи?
И Витьку, братишку, Бог спас… В чистом поле родился. Вернее – по дороге на сенокос. Мамка шла к отцу с туеском еды, будучи на сносях. Тут её и прихватило. А мимо ехали на телеге старик со старухой. Старуха увидела, что женщина у ручья под берёзкой мается, велела деду остановиться и помогла. Пуповину перегрызла – нечем было резать, и пылью дорожной присыпала. Алтайской пылью. В исподней материной рубахе и приехал Витька домой. И ничего… Душой вот только к земле прирощенным и прожил! Расскажи кому щас-то такое, не пове-ерят…
Конечно, где их взять теперь стерильные условия для существования? Экология – ругательное же слово!
глава 8 Об отце и матушке
Шагаю по чужой жизни, будто по дороге – раз пригласили.
Отец Ульяны был казак, участник Первой Мировой войны. В последнем бою, то ли в Австрии, то ли в Пруссии, попал с полком своим под артобстрел – чудом жив остался. Уверял, что спас его Николы Угодника образок да щепоть земли в тряпице из-под стены того храма, где молился.
Ну, ладно – Николай Угодник. А щепоть земли-то причём? Мысль мелькнула и пропала, как побочная просёлочная дорога за поворотом.
У него не было левой лопатки, осколками нашпигованные лёгкие и снарядом оторванная пятка. Он прихрамывал, сутулился и поэтому казался ниже своего роста при ходьбе и в работе. Зато когда сидел за столом рядом с молодой женой, приободрялся, держался – на большой палец! Тут Ульяна с гордецой показала закрепившийся с детства жест. Отец тоже одобрял и словами: «То любо мне!»
Четырнадцать лет матушка за ним замужем была. Часто повторяла детям, что любит их, а вот про мужа – сначала редко, а «после времени» всё чаще. Будто он всё рядом с ней был – «главное из памяти не уходит».
«У Дуси мужик – лодырь лодырем», – осуждали некоторые родственники. А позже покаялись в неправоте. Нет обиднее для крестьян на Алтае обвинения, чем в лени. По- разному жили тогда, а работу ценили. Говаривали: «пока руки гнутся, я живу», а ещё и так: «работу работать не из чашки лопать». В поле, на сенокосе, чуть притомится её отец и идёт отдохнуть. Конечно, лодыри и тогда водились, хоть и презирали их.
– Мне такого муженька духом не на-адо-ть! Не разбежи-ится, не надсодится! – частенько трёкала его родная тётка.
«Трёкала» – значит источник сообщения – человек ненадёжный, может и неправду сказать.
– Как умер отец, поняли, что просто здоровьем-то слабый был. Кто болен, тот в трудах неволен. Умер, народив четверых детей. Я – старшая, Виктор на два с половиной года младше меня, потом – Мария, и… поскрёбушек – Ванюшка, которого мамка особенно жалела, – вздыхает рассказчица, – не усмотрела в детстве, упал он с печки, и образовался у него горб. Таким и остался.
Выдал Дусю «неудачно» замуж брат её матери, дядька Трофим Шевченко – не было другого выхода для неё и двух старших сестёр. Он на время взял на себя попечение над ними после смерти родителей. В семье он был, как бы сейчас сказали, самый крутой – с самим Лениным делами заворачивал в революцию. В музее, что на Красной площади в Москве стоит, теперь, может, и не стоит уже, о нём при Советах кое-что было. Неизвестно, будут ли хранить что о революции – другое отношение к ней… – произносит в раздумье Ульяна, – И чо только история с народом не выкамаривает! Вот так живёшь, живёшь и помрёшь не понявши. А как вы думаете?
От неожиданного обращения пожимаю плечами. Ей показалось, что могу ответить. Нет, не могу.
Раз муж Ульяниной мамки был инвалид, то и семья бедная.
– Такого жалеть, а не любить, – говорил сам дядька. – Но это не окончательная правда, – убеждённо спорит Ульяна с жизнью, – Мамка моя добрая была, и отец негрубый. Он звал её «Дусенька моя» и очень хорошо управлял ею. Здравомысленно с ней беседовал. Старше намного был – вот и поучал. Сама нам рассказывала. Посодит её, бывало, насупротив себя и гуторит:
– Ты, Дусенька моя, с ног-то не сбивайся, не расшибайся – всего не охватишь, всех делов не переделашь. У вас, баб, и так жизни нету – одной работой живёте. Дети, дом, а тут вот колхозное строительство. Мы, мужики, политику не шибко поняли в 17-м то году, у вас на всю семью один Трофимка дорос, а вы, бабы, в кути, около печки, мира не видавши, вовсе слепые.
– Как это слепые, Вань?
– Душой баба живёт, детями. Счастливая, что замуж выходит, а потом, как белка в колесе. Мужик – в крепости – вы и того хуже. Ваши-то самые главные во всём мировом устройстве. И никто вас из них не вызволит – ни Бог, ни революция, ни власть. Хорошо, коли муж человеком будет, а то пропадёт вот такая ягодка, как ты – жила не жила, была не была – потомство оставила – вот и всё.
– А зачем ты мне это говоришь? Кто работает, тот живёт, – отвечала она с алтайским гонором.
– А чтобы зрячая была, без толку не гоношилась. Про работу да жизнь ты правду сказала.
– А попадья, а учительница в школе тоже так живут?
– Тоже. Выше бери. И царица сама так-то живала. Мужик – тягловая сила, а баба – становая. Ты в глаза людям заглядывай – всё по глазам прочитаешь, голубушка моя доверчивая. А я тебя не обижу. Много в жизни повидал – есть в тебе доброе зёрнышко.
– Какое, Вань?
– То и любо мне – душа милосердная, из которой и доля твоя женская вырастет, дорогая моя Евдокеюшка!
– Чо ж она из души что ли растёт? Вон у нас тятя с матушкой померли… Это как?
– Это обстоятельства… Всё перемелет душа. А земля родная, что надо, подаст!
Не всё так оказалось потом, что предсказал Ульянин отец.
глава 9 Змеиногорск. Богатства Алтая
С начала тысячекилометрового пути кануло несколько часов. Позади – его пятая часть. За окнами лениво меняются окрестности Змеиногорска, старинного и громадного, по давним меркам, а сегодня районного уровня города. Пробираемся по пыльной просёлочной дороге – до хороших всё ещё не доехали. Но Ульяна неплохо переносит даже такую езду. Разговор и впрямь помогает!
– Здесь, в городе, есть музей истории горного дела Акинфия Демидова, – это раздаётся голос беспокойного пассажира, привлечённого последней фразой.
Он просовывает к нам голову между спинками сидений. Мы реагируем – поворачиваемся. Наш человек – молчать не может!
– Побывал тут. Эх, и любят змеиногорцы рассказывать о богатствах Алтая! О демидовских «грехах» всю правду узнал. Например, о башне, где серебряные монеты выплавляли тайно, а при проверке пускали туда воду и затапливали вместе с работающими. Жуткая легенда! А ещё об игре Акинфия с царицей Анной Иоановной на деньги. Он тогда будто расплатился незаконно изготовленными монетами. На самом деле серебро отделять у нас ещё не умели, пока не выписали заграничных мастеров.
Есть что рассказать! А земля эта, и, впрямь, подаёт необходимое. Кладовая полезных ископаемых! Чего только нет! Подержал я в руках пирит, мрамор, кварцы, агаты… Демидовские рудознатцы разведали многое. Полиметаллы, например, – и в Змеиногорске, и в Бухтарминском крае. Оскудел рудник-то казахстанский, что Герасим Зырянов открыл, а давал… и свинец, и цинк, и серебро, и золото… двести лет.
И ещё полна алтайская коробушка! Я знаю! На казахстанской стороне, например, – есть ванадиевая гора! Слыхали? Инвесторов нет, а то бы озолотились! А под городом Бийском – богатейшая свинцовая жила! Разрабатывать невозможно – город же!
– Многие места на Алтае старообрядцы осваивали, продолжает он – Интересный народ, работящий! Среди них я долго жил, всю молодость в геологоразведке провёл. Горки-то исходил: Росомаха, Ревнюха, Щебнюха, Катонская гряда, Тарбагатай – многие места мне знакомы. Места заповедные, реки многочисленные. Одна сумасшедшая Бухтарма чего стоит! А Катунь! Эх, был я там беспечен и многажды влюблён! – опять залихватски сдвигая шляпу, заявляет он. – Полдуши там осталось!
– А другие полдуши где? – спрашиваю.
