– Такие дела творил, а теперь не могу взять и сказать. – задумался Михаил, проговаривая слова в себе. – Скажу – потеряю друга. Не скажу – предам друга. Что же делать-то?!
Задача у Миши была действительно не из простых. Друг его был тем типом мужиков, которые, пройдя какую-бы то ни было суровую школу жизни, будь то война или тюрьма, или ещё что, решают для себя раз и навсегда, что они на стороне жизни. Они грешники и прекрасно это знают, но хоть и не каются, да только свято чтут понятия о добре и зле, и отличат чёрное от белого без всякого там кого бы ни было светского образования, не читав умных книжек. Таких людей лучше не обвинять во лжи, – ибо известно, не буди лихо, пока оно тихо. Такие люди как взрослые дети, способные и расплакаться, жалея кого-нибудь, и любить не за тело, а за душу.
Думая свою думу, Миша вдруг рассмеялся при всей своей кручине:
– Ведь мелькала же у меня пару раз эта игривая мысль, что вдруг, как в каком-нибудь кино его невеста окажется той девкой! Ведь я же ещё когда познакомился с ним, когда он мне назвал своё село, подумал тогда первый раз; и второй раз подумал уже сегодня, когда ехал сюда. Впрочем зря я говорю – «думал», – я же не думал вовсе, а так только, в виде анекдота усмехался.
Во дела… Неужели такие совпадения возможны? Хотя, с другой стороны, может совпадение всего в том, что она как-то раз гуляла в нашей компании, и не приди я в тот вечер гулять, так может сейчас пил бы сидел, да веселился уж вовсю!
4
Вот как толстяк познакомился со своей невестой. Тогда он ещё был не совсем толстяк; они сидели с парой его друзей и с ней на скамейке возле одного дома; толстяк приехал в отпуск и по этому случаю немного выпивал и угощал своих друзей; девица же была двоюродной сестрой одного из этих, отдыхающих с толстяком, его друзей.
Толстяк играл на гитаре и пропевал:
Я влюбился в серые глаза-а…
(трень)
Только петь о них никак нельзя-а.
Потому что если я спою-у,
(те-ре-рень)
То наверно сразу разлюблю-у.
И всё в таком духе. А под конец песни девица зачем-то взяла и чмокнула певца в щёку, из чего он с удивлением догадался, что она восприняла стихи песни на свой счёт, хотя он и думать не думал о ней во время исполнения. У неё были как раз серые глаза, хотя в юности имели цвет голубой, – теперь же “отчего-то” обесцветились и стали как бы пустыми.
Так “певец” в неё и влюбился настоящей целомудренной любовью. Нужно ещё заметить, что из друзей, да и вообще из местных односельчан никто не был в курсе об её “городском вояже”, то есть о составляющей вояжа. Она и решилась на то, грезя о развратной пропасти всё то первое лето после первого курса, потому что соблазняла её тайна, incognito. Это у них, в селе, стоило кому-то что-то сделать даже не очень значительное, то об этом рано или очень рано узнают, естественно, все. А в том городе , в котором она училась, даже в самом – не факт, что сплетни способны так широко расходиться, а чего уж говорить про такую даль, за восемьдесят километров от него.
И действительно, если бы не этот случай с Мишей, то наверно другого и не представилось бы во всю её жизнь, – ведь прожила же она уже с добрый десяток лет в этой тайне!
Сказать сам себе, сидя теперь в раздумьях, Миша, что, мол, многие женщины ведут “свободный” образ жизни и ничего в этом нет такого по нашим временам, он не мог, так как слишком уж “свободно” жила невеста его друга.
В селе же она себе такого не позволяла; были у ней за всё время до толстяка три ухажёра, но с ними как-то, – с каждым по отдельности, разумеется, – до свадьбы дело не доходило, а заканчивалось недолгим сожительством.
Толстяк про эти “местные” её отношения и сношения был наслышан, но прощал, – он ведь и сам был не евнух, и с женщинами имел опыт схожий в переводе на известное ему количество, не догадываясь, что опыт его меньше её раз в пятьдесят…
Миша находился как бы в горячке, только не физической, а умственной. Он знал, что нужно действовать без промедлений, ибо уже все собираются отправиться в ЗАГС и нужно эту поездку предотвратить. Ему как-то врезался древний афоризм о том, что «гонца с плохими вестями убивают», – он понял смысл этой ненависти в древние лета как нельзя лучше теперь, – такой гонец подобен человеку, доламывающему какую-нибудь дорогую вазу, которая была уже треснута.
Думы его были прерваны, – друг-жених, как и обещал, подошёл к нему сам и с доброй улыбкой взял его за плечо.
– Да не грусти, Михан, всё образуется. – сказал он, подсаживаясь, произнося эту шутку.
«Михан» опять натужно улыбнулся через каменную грусть свою.
– Ты, я смотрю, что-то совсем не в духе сегодня. – заметил толстяк. – Случилось чего по дороге что ли, или со своей поссорился?
– Да, действительно случилось.– ответил Миша. – Но ничего страшного, – так, ложечку дёгтя проглотил от вредного человека.
– Позвал бы его к нам – этого человека. Сказал бы: вместо того, чтоб вредничать, пошли лучше попразднуем. А? Хе-хе.
По этой фразе своего друга Миша понял, что тот в настоящем блаженстве, что он, может быть, и даже наверно, жил этим сегодняшним днём очень уже давно, и что наверно даже на войне ему этот сегодняшний день давал вдохновение.
– Ты с нами в ЗАГС поедешь? – спросил толстяк. А то смотри, это же всего-лишь формальность, – если у тебя настроения нет, то останься, подожди тут до вечерней кутиловки. Многие тут останутся.
Миша заикнулся было – уже слетало с губ слово о том, что не нужно бы и вовсе ехать в Загс, – да только не слетело и он ответил:
– Да что ты, как можно. Не уважаешь ты меня, а? Ха-ха-ха! – вдруг, как актёр, рассмеялся он действительно весёлым смехом.
Друг рассмеялся в ответ и встал.
– Ладно, я в дом. – сказал он. – Через полчасика отправляемся. Ты, кстати, пил уже? У нас тут, если выпимший, то можно за руль, – свадьбу не остановят. Но если не уверен, то скажи, – машину тебе обеспечу.
– Пока нет, но может ещё и выпью. – ответил Миша с интонацией ребёнка.
Толстячок ушёл и Миша снова насупился: что же делать? Миша стал представлять потенциальные последствия. Такой человек мог применить свои умелые к убийству руки хоть на кого, – да только наверно не применит ни к нему, Мише, ни к ней, его невесте, ни даже к самому себе, потому что уж слишком сильный духом. Наверно он станет пить впоследствии беспробудно…
Но сейчас – что сейчас? Он не поверит, он обвинит, что Миша наговаривает; а ещё если и сама блудница наврёт, что мол кристально честная, то тогда пиши пропала. Впрочем, после первого недоумения и самозащиты – защиты своего счастья – он, толстяк, таки поверит и тогда произойдёт страшная драма, от одного представления которой на душе у Миши ставало темно как перед грозой на небе.
Что же делать, что же делать, что же делать? Миша мысленно произносил эти слова, обращаясь почти что к самому Богу, или к судьбе, или к кому бы то ни было, – может к самому чёрту даже. И вот что произошло далее. Ответа не поступило и он, не имея другого плана, встал и ватной походкой направился в дом, чтобы сообщить всё, что имеет, а там будь что будет.
Слава богу до дома было довольное расстояние, чтобы ему попытаться хоть как-то набраться сил для своего подвига. «Удивительно, – поймал он себя на мысле, – да откуда такая слабость?! Я перед боем никогда такой слабости не чувствовал! То есть именно такой слабости, – слабость-то я чувствовал перед боем…»
Он вошёл в дом и тут же, в прихожей, мельком глянул в зеркало, висящее сбоку, – лицо его было бледное как у трупа, у настоящего трупа; голова его была слаба, он очень был бы рад, если бы этого дня как-нибудь не случилось вовсе, хотя бы даже ценой очень дорогой в плане материальных лишений.
Он прошёл коридор, затем комнату, – в которой, к слову, сидела невеста в белом платье с какими-то женщинами, беседуя с ними, – затем дошёл до зала, в котором тоже были люди, и стал в этом зале искать своего друга, чувствуя пик душевной муки. Друга что-то никак не находилось, – Миша подумал: «Может это судьба? Может всё-таки не надо его искать? А?» Ответа он, разумеется, не получил и дал ответ сам себе: нужно ехать в ЗАГС и там объявить перед самым подписанием документов. Миша рассчитывал таким способом набраться сил и смелости к этому времени.
С серо-жёлтым цветом лица он вернулся обратно за стол и сразу налил себе в первый попавшийся бокал из первой попавшейся бутылки. «Чёрт, долго же я думал. – проворчал он мысленно. – Неужели так сложно было сразу начать пить? Глядишь, уже и дело бы всё разрешил.» Этим последним предложением, этой надеждой на разрешение проблемы он так обличил свою нерешённую пока тьму, что снова стало тяжело и снова пришли все те же вопросы о том – справедливо будет всё-таки разбить сердце друга или нет? Зная своё потайное дно, единственное, чего Миша побаивался, это того, что он сейчас наклюкается и как-нибудь наврёт себе о долге чести, что, возможно, в пьяном виде даже посчитает глупостью свои трезвые муки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
