Сергей Полторак
Странный Брэворош
Сергей Полторак
СТРАННЫЙ БРЭВОРОШ
РОМАН
Начато 23.05.2019 –
окончено 22.09.2019
Издательство «Полторак» Санкт-Петербург
2020
УДК 94(47)
ББК 63.3(2)
П52
П52 Полторак С.Н. Странный Брэворош. СПб.: Изд-во «Полторак», 2020. – 356 с.
Роман известного петербургского историка и автора нескольких детективных повестей Сергея Полторака посвящен событиям конца 1950-х – начала 2010-х гг. Главный герой произведения Глеб Брэворош – выходец из забытого многими исторического региона Украины, называвшегося когда-то Новой Сербией. В силу жизненных обстоятельств в разные годы он встречается с известными людьми, среди которых композитор В.П. Соловьев-Седой, будущий Президент России В.В. Путин, писатель Д.А. Гранин, лауреат Нобелевской премии Ж.И. Алферов и другие известные люди – спортсмены, ученые, политики, военные.
Неожиданные повороты судьбы, испытания и неудачи научили главного героя дорожить важными жизненными ценностями.
ISBN 978-5-6040764-9-1
© Полторак С.Н., 2020
© ООО «Полторак», 2020
Памяти Даниила Александровича Гранина,
которого любил и люблю.
Автор
Глава 1. Мартоноша
1.
Глебушка проснулся оттого, что солнце пекло в глаза. Прищуриваясь, он поискал взглядом очки, не нашёл и вспомнил, что положил их на сиденье своей новёхонькой инвалидной коляски. Он пошарил рукой по вкусно пахнувшему дерматину и нащупал краешек дужки. Еще не до конца проснувшись, потянул дужку на себя, но очки соскользнули с сиденья и шлёпнулись на глиняный пол веранды, рядом с Глебушкиной кушеткой. Стало страшно.
– Мамка!
– Не мамкай, – послышался со двора усталый мамин голос.
– Папка!
– Не папкай, – вяло проскрипел из хаты голос отца.
– Гаврик!
– Не гавкай! – сонно пробурчал старший брат Гаврила, спавший возле хаты под вишней на раскладушке.
Мир перевернулся. Этот огромный и радостный весенний мир, наполненный воркованием диких голубей, мгновенно стал страшным и непонятным. Пятилетнему Глебу он показался Америкой! Той самой проклятой Америкой, про которую толковали вчера, подвыпив, папка и голова сельсовета Мыкола Григорич, сидя здесь же, на веранде, за столом, когда распивали магарыч.
Мыкола Григорич достал в райцентре для Глебушки настоящую инвалидную коляску! Старая, самодельная, сотворенная папкой из немецкого трофейного велосипеда, была с почетом отправлена на горище, под соломенную крышу. За колеса новой коляски мужчины пили с осознанием важности проводимого ритуала. Папка с достоинством благодарил голову Мыколу Григорича; Мыкола Григорич таким же чином благодарил Глебушкиного отца за то, что он благодарил его. Магарыч – вершина человеческой нравственности. Основополагающая конструкция человеческих отношений. По крайней мере, в украинском селе.
– Если бы Сталин не дал приказ остановиться нам в сорок пятом, – рубил рукою воздух папка, – мы бы до Америки дошли! Вот не сойти мне с этого места, если брешу!
– Сталин был голова, – кивал голова сельсовета.
– И Жуков был голова! – кипятился папка.
– Жуков?! – мутными глазами смотрел на папку Мыкола Григорич.
– И Жуков был голова, – после паузы кивал он и тянулся к мочёному яблочку.
Глеб вспомнил вчерашний вечер. Все от нее, от этой чертовой Америки: и напряженность в отношениях Советского Союза с Китаем, и падёж поросят в колхозе, потому что империалисты творят, что хотят! И вот эти очки, будь они неладны!
Глебушка заревел еще громче. В отчаянии он откинул байковое одеяло со слониками, руками подтянулся к инвалидной коляске и рывком, не пойми как, ринулся в нее, чтобы вырваться наружу из этого замкнутого пространства. Коляска качнулась и, раздавив колесом очки, покатилась к двери. Колеса врезались в дверь веранды, она распахнулась и коляска с рыдающим Глебушкой, соскользнув со ступенек, перевернулась.
Мальчик ударился лбом о край стоявшей на земле немецкой каски, приспособленной под поилку для кур. Куры с шумом бросились в разные стороны. Каска рассекла Глебушке лоб, и по его лицу тонкой струйкой потекла кровь. Утро началось нелепо, как и вся Глебушкина жизнь…
Он лежал на боку и громко орал. Орал не от боли – он ее не чувствовал. Ему было обидно, что он никому не нужен. Ни мамке с папкой, ни Гаврику, ни дворовому псу Пирату, который невозмутимо лежал возле будки и грелся на благодатном солнышке.
Даже коза, названная папкой в честь малохольной соседки Люськой, пользуясь моментом, деловито объедала цветы собачьей розы.
– Чтоб ты сдохла, бисова твоя душа! – дернула повод мамка. Коза возмущенно покрутила рогатой башкой и удивленно посмотрела на мамку:
– Лучше бы за детиной следила, – читалось в ее невозмутимых глазах.
Гаврик сидел на раскладушке, не желая со сна открывать глаза:
– Чего орешь с утра пораньше?! Спать не даешь, – проворчал, не глядя в сторону брата, Гаврила.
– Он всю ночь, как ты, по девкам не шлялся, – пояснил папка, выходя из веранды и держа в руке Глебушкины очки с раздавленными стеклами.
– Вот где мне теперь стекла достать?! В райцентре их нема. В область прикажете ехать? Чтоб вы все передохли! Не люди, а милиционеры какие-то!
Папка, решив, что воспитание детей на сегодняшний день на этом закончено, со вздохом положил разбитые очки в карман старого пиджака и с достоинством направился к калитке.
– Вася, в кухне вареники на столе, – робко крикнула ему вдогонку мамка.
В ответ папка только вздохнул и, не оглядываясь, чинно вышел со двора. В его руке, как всегда, был потертый холщевый портфельчик – символ принадлежности к числу избранных. Сельский счетовод – это вам не хухры-мухры, – говаривал он. – На это учиться надо.
Глебушка от обиды за то, что на него никто не обращал внимания, плакать перестал. Он сел на землю возле каски, зачерпнул из нее остатки воды и размазал по лбу, чтобы смыть кровь. Лоб защипало, и Глебушка насупился.
– Да погоди ты, задохлик, – бросила Люськин повод мамка и подошла к сыну. Она каким-то неуловимым движением руки сорвала подорожник, послюнявила его и приложила ко лбу сына. Потом сняла с тына кусок застиранной марли, оторвала от него полоску и ловко перевязала Глебушке голову.
– На Щорса из песни похож, – сообщил Гаврик.
– Не на Щорса, а на полковника из кино. Я, может, когда вырасту, полковником буду!
– А чего не генералом? – удивился Гаврик.
– Полковник – главнее. Он полком командует. А генерал только горилку пьет и сало жрёт, – вспомнил чьи-то взрослые разговоры Глебушка.
– Значит, наш батька генерал, – осклабился Гаврик и тут же схлопотал от матери подзатыльник.
Эстетка Люська, доев собачью розу, принялась за желтые цветки ноготков.
– Чтоб тебя разорвало, – формально отреагировала на ее обжорство мамка, и Глебушка успокоился: утро входило в обычное житейское русло.
Вскоре мамка, спровадив Люську на выгон, ушла на работу. Она работала няней в колхозных яслях. Глебушка остался под присмотром Гаврика, которому, в принципе, было наплевать на младшего брата. Гаврила усадил Глеба в инвалидную коляску и дал ему огромный шмат белого домашнего хлеба, политого пахучей олией – подсолнечным маслом, пахнувшим солнцем и мамкиными руками. Хлеб он посолил крупной солью. Соль прилипала к пропитанному маслом хлебу, и ее кристаллы переливались синим и белым цветами. Кушать хлеб было жалко: хотелось смотреть на эту игру света бесконечно. Без очков Глебушке было плохо. Весь двор расплывался, как в тумане. Расцветшие яблони, абрикосы, груши и вишни сливались в большое бело-розовое пятно. Но кристаллики соли на хлебе были видны очень хорошо. Правда, для того, чтобы их разглядеть, Глебушке пришлось поднести краюшку хлеба прямо к глазам.
– Ротом кушай, а не глазами, – наставительно сказал Гаврик, и сел с учебником географии на свою раскладушку.
Гаврик был хороший. Глебушку, правда, он не особо любил. Просто уж больно взрослый был этот Гаврик. И красивый. Он оканчивал одиннадцатый класс. Шел на золотую медаль. Скоро должны были начаться выпускные экзамены, но Гаврик к ним не готовился. Он читал только учебник географии, потому что мечтал стать великим мореплавателем. Мамка говорила, что Гаврик – бабник, что девчата его до добра не доведут: либо какая-нибудь от него забеременеет, либо чей-нибудь батька ему рыло начистит. Глебушка не очень представлял, как это можно от Гаврика забеременеть. Это, как заразиться простудой, что ли? Он слышал от взрослых, что заражаются простудой, когда целуются.
– Слыш, Гаврик!
– Чего тебе, малой?
– Ты с Галькой и Райкой не целуйся, понял? И с Валькой Иванючкой тоже.
– Чего это? – Гаврик заложил страницу в учебнике цветком вишни и с интересом посмотрел на брата.
– Позабеременеваете все разом, что мы с мамкой будем с вами дураками делать?
– Не боись, обойдется, – как равному ответил ему Гаврик, и снова открыл учебник.
– Ага, обойдется! А если Валькин батька тебе рыло начистит?!
– Ты видал, какие у него кулачищи?! Как кувалды!
– Я бегаю швыдко, – успокоил брата Гаврик и погрузился в чтение.
– От судьбы не убежишь, – по-матерински вздохнул Глебушка и, прищурившись, посмотрел в сторону брата.
2.
Вечером, как обычно пьяный, пришел с работы папка. Он зашел в хату и поставил в угол свой портфельчик. Для Глебки было главной загадкой жизни: что же хранится в этом почтенном холщёвом тайнике? Наверно, что-то очень важное и секретное. Какая-нибудь тайна, которую хотят узнать в Америке. Далась ему эта Америка! А, с другой стороны, куда без нее? Она такая гадкая и всегда во всем виноватая. Может, папка носит в своем портфеле разные склянки с травами и мазями, как у бабы Сэклэты, знахарки. Глебушка помнил, как зимой, когда он простыл, мамка приводила ее в хату. Портфеля у бабы Сэклэты не было – была торбочка со склянками. В них хранилось что-то страшное. Она тогда раздела Глебку догола, обмазала его чем-то вонючим из своих баночек и долго шептала над ним непонятные слова. Так долго шептала, что Глебка даже устал и уснул. Сквозь сон он слышал, как знахарка говорила мамке:
– Не плачь, не умрет твой задохлик. Поживет еще. И ножки его будут ходить, вот попомнишь меня. Не смотри, что он весь – одна великая болячка. Образуется все. В нем сила есть внутри. Не знаю, откуда, но сила.
На следующий день Глебушка проснулся здоровым. Будто и не болел никогда. Мамка, радостно причитая, наскоро собрала в узелок для бабы Сэклэты яиц, масла, свежеиспеченной плачинды – вкусного пирога со сладкой тыквой. Знахарка не велела ей нести подарки прежде, чем сын выздоровеет.
Глебушка никогда не решался заглянуть в папкин портфельчик. Только однажды он незаметно дотронулся до него рукой. Ничего не зазвенело. Значит, нет там никаких склянок, – подумал он тогда. Но что же там есть? Тайна продолжала манить своим невидимым магнитом.
Папка уже было собрался лечь на кровать, но вдруг что-то вспомнил и полез во внутренний карман пиджака:
– Вот, окуляры Глебушке принес. Голова сельсовета свои старые отдал. Святой человек этот Мыкола Григорич, хотя и почти непьющий человек.
Папка положил очки на колени Глебушке, не снимая пиджака, упал на кровать и тут же захрапел с присвистом. Мать осторожно сняла с него чёботы, развернула и положила на теплую еще от готовки печь онучи, задвинула занавеску, заменявшую в хате дверь в комнату, и, обращаясь к сыновьям, негромко сказала:
– Повезло нам с папкой. Пьяный – всегда тихий, никогда руки не поднимет ни на детей, ни на жену.
– Ни на работу, – с ехидцей добавил Гаврик.
– Цыц тебе, малохольный, – всплеснула руками мать. – Соплив еще батьку осуждать. Что ж я, сама по дому не управлюсь? Да и вы у меня подмога растете. Не надо папку беспокоить. Он у нас – интелихент, счетовод.
– Помним, не хухры-мухры, – кивнул Гаврик и покатил коляску с братом во двор.
– Хочешь, попутешествуем? – спросил он Глебушку.
– Аж до хутора?! – с затаенной надеждой спросил Глеб.
– Аж до хутора.
– А за хутором что, земля кончается? Америка начинается, да?!
– Ничего там не начинается, – скривился старший брат.
– Так не бывает, – убежденно сказал Глебушка и поправил на переносице непривычно новые окуляры. Видно в них было неплохо. Только были они крупноваты и спадали с носа.
– Я потом тебе дужки загну, – пообещал Гаврик брату и отворил калитку.
3.
Село жило привычной натруженной жизнью. У каждого селянина был какой-то свой особенный маневр. Мужики что-то клепали, чинили, чем-то обо что-то колотили, женщины копошились в огородах, дети им помогали, а те, что были помладше, играли во взрослых. Глебушка восседал в своей коляске, как царь на троне. Он и представлял себе, что он царь. Нет, даже не царь, а полковник – человек, который куда главнее царя, ведь у него есть свой полк. А полк – это огромное войско. Захочет полковник, даст его царю на войну, не захочет – не даст. Вот, что такое полковник. Это ведь надо правильно понимать. Это вам не хухры-мухры!
Они жили на центральной улице села. У нее не было названия, как не было и у всех других сельских улиц в конце пятидесятых годов. Да и зачем им названия, когда и так ясно, кто где живет. Вот справа – дом головы сельсовета Мыколы Григорича, главного папкиного собутыльника. Дом его укрыт не соломой, как у большинства односельчан, а свежим камышом – очеретом. И ставни у него нарядные-нарядные: голубые, как небо, а посередине – белые ромбы, как звезды на погонах. Глебушка видел их в кино в сельском клубе. Красивые звезды – глаз не оторвать. У него тоже такие будут. Только потом, когда вырастет и ноги начнут ходить. А за его хатой – хата кузнеца дядьки Михайлы. Это до его дочки Вальки бегает Гаврик. Да разве до нее одной! А за хатой кузнеца – поворот «на низ», на другую улицу. Она не такая широкая, как его, Глебушкина. И ведет она прямо на выгон, где пасутся сельские телята и козы. А правее от выгона – речка Большая Высь. Красивая речка, большая, полноводная. Рыбы в ней – ловить, не переловить. И раки огромные-огромные. Сельские мужики часто приносили в их дом рыбу и раков в плетеных ивовых корзинах. Почтительно протягивали корзины папке: «Вы, Васыль Федорович, там уж палочки поставьте, как надо, по совести». Папка корзины брал и, наверное, поступал по совести, поскольку рыбу приносили еще и еще. Глебушка знал, что «палочками» в селе называли трудодни. А вот что такое эти трудодни, он понимал плохо. Точнее, догадывался: это что-то очень важное, может, даже главное! Это то, без чего взрослые жить не могут. Это, как ходить на работу в колхоз, или пить горилку по вечерам.
– Гаврик!
– Чего тебе?
– А что такое Брэворош?
– Это наша фамилия.
– А что такое фамилия?
