– Да что же вы творите? Кто же так работает? – он сунул Юрию небольшую, крепкую руку. – Леонид Палыч, можно просто Палыч. Где ты нанял этих халтурщиков? Гони их поганой метлой. Это не работа, а сплошной брак. Где у тебя уровень? – Палыч легко и непринужденно перешел на ты.
Юрий показал небольшой деревянный прибор.
– Да кто же таким уровнем работает? Уровень должен быть, как минимум, метровым. У меня есть такой, принесу. Вот смотри. Это же фасад, здесь шовчики должны быть ровненькие, аккуратные, и разделка – кто так разделку делает? – Палыч пнул ногой, развалив утреннюю кладку. – В общем так. Как тебя кличут? Юрием? У меня друг был, Юрой звали. Плохо кончил, между прочим. Я сейчас временно без работы, ты Юра, меня нанимаешь, и мы с Валерой, моим подручным, все устроим в лучшем виде. Лады? – как о давно решенном, заключил Палыч.
Леонид Палыч был небольшого роста, Юрию по плечо, худощав, белесая мальчишеская чёлка, и его можно было принять за подростка, если бы не глаза. Глубоко посаженные в глазницах на скуластом лице, они источали голубое пламя неукротимой энергии, сеточка тонких морщинок в уголках глаз и слегка курносый нос – он был никогда не унывающим человеком, с веселой насмешкой над жизненными трудностями: нужно только засучить рукава!
Как из воздуха, вдруг материализовался Валера – незаметный, неразговорчивый и незаменимый, понимавший своего шефа без слов и жестов, и Юрий только водил глазами вправо-влево: кирпичи, словно живые, плыли, выстраивались ровными рядами.
– Вот это вот не шнурка, – показал Палыч на мохнатую веревку, натянутую прежними горе-каменщиками. – А рулетка путняя у тебя, Юра есть? Так, Валера, намётом, принеси-ка нашу рулетку тридцатиметровую, шнурку, да, и уровень тоже.
Леонид Павлович был метростроителем. Проработал десять лет в Мосметрострое, а когда началось строительство метро в Минске, по комсомольской путевке перекочевал сюда, за десять лет построил две станции минского метро и дом на окраине Щетницы, вырыл пруд за домом, запустил в пруд карасей и отводил душу, ловил их на удочку. Жена, Наталья, тоже Павловна, отменно готовила карасей в сметане. Проработал Леонид Палыч больше двадцати лет на строительстве метро, в начальники идти отказался, работал бригадиром проходчиков, стала у него болеть спина от тяжелой работы и отказывать ноги. Уволился из метростроя на пенсию, заработал на подземных работах, не очень большая пенсия, но жить можно, подрастали дети – дочь и сын, учились в институтах в Минске. Жить бы и жить, ловить карасей и радоваться жизни, но к спокойной жизни Палыч не был приспособлен, он был преобразователем и строителем. Вместе со своим подручным по метрострою, сметливым молодым пареньком Валерой он брался за любые строительные работы – починить коровник для колхоза, построить сараюшку для соседа, садовый домик в дачном поселке в Антоново, неподалеку. Он давно присматривался к участку номер три по новой, строящейся улице в Щетнице. По словам односельчан, Юрий был вот таким мужиком, честным, без обмана и надувательства, платил хорошо. Только был он немного простодырым лохом. Мишка Дегтярь развел его на бетонных блоках, а тот даже не понял. Эта интеллигентная семья Лыковых недавно приехала в Щетницу из России, а Леонид Палыч был россиянином. И теперь он терпеливо учил Юрия тонкостям строительного дела.
– В строительстве, как, впрочем, в любом деле, важно, чтобы был хороший инстумент, – проповедовал он. – Рулетка, уровень, нивелир должны быть классными, и на это нельзя жалеть денег. Ну, нивелир можно взять взаймы, у меня остались друзья в метрострое. Строительные леса – подмости должны быть надежными, иначе никакой производительности не будет. Со строительными лесами посложнее, но добудем, обязательно добудем, сейчас все строительство в стране накрылось медным тазом, можно будет договориться.
Для Юрия и Любы Палыч был находкой и спасением. Они стали дружить семьями, Наталья Павловна оказалась доброй, сердечной женщиной, они были более чем на десяток лет старше, и относились к Любе с Юрой, как к своим детям. Но разумным и трудолюбивым, в отличие от своих собственных обормотов, из которых неизвестно что получится.
Однажды Палыч познакомил Юрия с еще одним занимательным жителем Щетницы. Володя Линник был художником. Художником-самоучкой. Художником-любителем. В далеком детстве мама отвела Володю в кружок – художественную студию при дворце пионеров, и отныне страстная любовь к живописи навсегда поселилась в сердце Володи. Он шел своим творческим путем. Прочитал массу литературы по живописи и остановился на французских импрессионистах, как единственной школе, достойной изучения и подражания. Затейливая игра света и тени, яркие, контрастные краски жили на Володиных полотнах. Художник не должен быть фотографом, добросовестно срисовывающим натуру, с ее обыденностью и серостью, утверждал он. Искусство потому так называется, что в нем должна присутствовать некая искусственность, возвышенность, в полотна художник вкладывает свою душу, мятущуюся и трепетную, а если он не сумел ее вложить, значит, получилась картинка, декорация, приятная, но бездушная, а не произведение искусства. Для своей живописной техники Володя выбрал пуантилизм, тоже от французов, это когда краски наносятся точками, долго, тщательно, и тогда детали, выполненные такой техникой, выделяются, выскакивают из общего фона картины, создают импрессию. Володя не признавал широких, грубых мазков, работал над своими полотнами бесконечно долго, накладывая краски слой за слоем, пока не получал задуманный эффект.
В советском колхозе-миллионере художника Володю Линника не принимали и не понимали – в его картинах сквозила затаенная печаль опавших листьев и темной воды. В художественном салоне Минска его тоже не одобрили. В картинах этого художника не присутствовал социалистический реализм, с бравыми тружениками, борющимися и стремящимися. Зарабатывать трудом художника на жизнь не получалось, а быть мазилой, выполняющим заказы по оформлению, Володя решительно отказывался. Поэтому он промышлял по строительству. Как Леонид Палыч. Володя был талантлив во всем – в своих картинах, которыми была тесно уставлена его небольшая квартира, в спорте – кандидат в мастера спорта по лыжам, в строительных делах – он не умел халтурить и делал все тщательно и добросовестно. Как истинный художник. Была у Володи одна слабость – иногда он входил в штопор, как это называла его жена Татьяна. С друзьями-приятелями по гаражам, после хорошо отработанного заказа. И не мог вовремя остановиться. Что тому было причиной? То ли по причине творческой личности, которая, как всем известно, требует напряжения эмоциональных сил, а затем нужно расслабление, чтобы снять напряг. То ли этого требовал поток финской крови в жилах Володи. Мама Володи Линника была финкой. Не в смысле острого оружия, которое носит за голенищем шпана, а в смысле финской женщины. В далеком сороковом, после финской войны, когда очищали Выборг от несоветских элементов, ее, девчонку, вместе с мамой вывезли в холодную Сибирь, там она, уже девушкой, встретила белоруса Линника, уехавшего в Сибирь на заработки за длинным рублем. А потом оказалось, что у белоруса Линника была семья в Гродно. Так что был Володя безотцовщиной. Помотавшись по Минску, финская мама нашла следы родственников в Финляндии, добилась признания ее жертвой сталинских репрессий и уехала в Финляндию. И теперь Володя, наполовину белорус, наполовину древний финн, рвался между двумя половинками своей генетики. Мама была уже старенькой, нуждалась в уходе и опеке, а жена Тамара была истинной белоруской, убежденной, образованной и воспитанной на лингвистическом факультете БГУ. И было двое детей, дочь Таня – ровесница Андрюши, красавица и задавака, в одном классе с Андрюшей учились, и Ян – еще совсем маленький.
5
Тетя Люся появилась в семье, когда Любе было тринадцать. Папа с тетей Люсей были знакомы очень давно, еще когда Люба была совсем маленькой.
Случайная встреча, случайное знакомство – и искра неосознанно пролетает между встретившимися людьми. Андерс тогда попал на очередное торжество в дом старшего брата. День рождения Марии Павловны, жены. Андерс не любил шумные сборища, в которые неизменно превращались праздники в этой семье. Собиралось множество незнакомых ему людей, много пили, много ели, громко и торжественно провозглашали витиеватые, показушные тосты, громко смеялись над анекдотами сомнительной свежести и сомнительной невинности. Но есть братский долг, и Андерс приехал в этот воскресный день из Темиртау с Любашей, сидел в дальнем углу, кормил дочь, старался быть незаметным, старался вежливо отсидеть положенное время…
– Слушай, брат, ты, как всегда, грустный и печальный, – на плечо легла тяжелая рука. Фред был навеселе, от него пахло хорошим вином. – Ну-ка, Любаша, подвинься, мы поговорим с твоим папой. Ты мне скажи, брат, только честно, ты женат или нет. Если женат, то почему всегда без жены? У нас праздник, все веселятся, а ты сидишь, нахохлившись, как сыч.
– Если тебе не нравится мое общество, то я мигом исчезну, не стану портить ваше веселье, – огрызнулся Андерс.
– Ну, вот, сразу в бутылку полез. Я же с тобой по-хорошему хочу. Как ты там, на новом заводе?
– Да все пока в порядке, осваиваюсь, вхожу в курс дела. Ты меня извини, брат, мы потихоньку, незаметно ускользнем, нам добираться в Темиртау добрых три часа, а завтра на работу рано.
– Ладно, не сердись на меня. Кстати! – вдруг вдохновился Фред. – Я хочу познакомить тебя с Люсей, она по мужу Маше дальней родственницей приходится, ей тоже в Темиртау добираться. И она тоже, как и ты, без супруга, – ехидно добавил он.
Андерс уже давно краем глаза заметил молодую женщину в дальнем углу на противоположном краю стола. Она сидела с маленьким сыном и не принимала участия в общем шумном веселье. Несколько раз их взгляды встретились, и в них промелькнуло некое понимание: они оба – случайные, инородные тела на этом празднике жизни. Люди пришли, чтобы привычно, как следует, наесться от пуза, напиться от горла, наговориться и насмеяться, чтобы потом было что вспомнить. А эти сидят под косыми взглядами и мешают общему безудержному веселью.
– Люся – она протянула тонкую руку.
В ее по-детски забавном имени, в тонкой фигуре, в грустных темных глазах Андерсу почудилась трогательная незащищенность.
– Так нам с вами по пути? – Люся озорно улыбнулась, и сразу пропала грусть, они почувствовали себя школьниками, сбегающими втихомолку со скучного, тягостного урока.
Автобус до Темиртау был переполнен, и так случилось, что Андерс с маленьким Витей на коленях оказался на переднем сидении, а Люба с тетей Люсей устроились сзади. Дорога была долгой, и Андерс рассказывал Вите сочиненную экспромтом сказку про злого колдуна, который никого не слушался, плохо себя вел, не чистил зубы по утрам и не любил волшебных слов: спасибо, пожалуйста и доброе утро.
– С тобой такого не случается? – каждый раз спрашивал он Витю, и тот честно мотал головой.
В Темиртау на автостанции они распрощались. Люсе нужно было добираться до дому трамваем, три остановки, а Андерсу с Любашей – пешком, совсем рядом, и договорились как-нибудь повстречаться, побывать друг у друга в гостях. Подошел трамвай, Люся, подхватив сына, легко вскочила в открывшуюся дверь, и Андерс понял вдруг, что она красива – тонкой, загадочной, манящей красотой. Но ведь у нее есть муж, да и сам он женат, и, похоже, что никуда ему не деться от жены, достанет она его.
Летом он определил Любашу в пионерский лагерь. Березняки были в тридцати километрах от города, и в субботу утром, наскоро сверстав неотложные дела на заводе, Андерс садился на свой спортивный велосипед. Любаша уже ждала его в воротах лагеря.
– Пап, ну почему так поздно? Ко всем уже приехали утром, и я уже целый час жду тебя.
– Ну, извини, Любаша, у меня со вчерашнего дня накопилось много несделанной работы, пришлось сегодня на заводе доделывать.
Они шли гулять в близлежащую рощу, и Любаша рассказывала о своих немудреных детских делах. Мальчишки задираются, дразнятся, на обед и на ужин все время каша и противный мутный компот, в туалете грязно и воняет, и вообще она соскучилась по бабушке, там лучше.
– Давай, ты, папа, заберешь меня и поедем к бабушке, я уже говорила с пионервожатой, она сказала, что если папа захочет, то можно отпустить.
– Ну, потерпи еще немного, осталось девять дней, ты же умеешь преодолевать трудности? Ты же пионерка, а пионеры никогда не сдаются.
– Сейчас еще скажешь – “бороться и искать, найти и не сдаваться”, – обиделась Любаша.
– Ну, ладно, не ворчи, ты же не гном Ворчун. В следующую субботу заберу тебя, и до конца лета будешь у бабушки. А сейчас – вон уже горн к обеду. Давай прощаться, я поехал.
Андерс гнал на велосипеде домой и убеждал себя, что пионерский лагерь – на пользу дочери. Она загорела и поздоровела. И вообще, нужно пройти через это – спать в палатке, ходить в походы, общаться со сверстниками. Это еще один урок жизненной школы.
Дорога домой шла мимо Люсиного дома, и он не мог не остановиться, не зайти на пять минут. В его квартире, на улице Калинина, была пустота и тоска, а Люся была дома, поила его, пыльного и потного, чаем с вареньем от бабушки Мокрыны, из Мерке, это самый юг, в предгорьях Ала Тау. Все было по-дружески и немного по-родственному. Муж Анатолий дома бывал редко. Он работал следователем областной прокуратуры и мотался по своим следовательским делам по селам и аулам.
Это была странная семья. Еще когда Люся училась в институте в Алма Ата, за ней, юной красавицей из маленького селения Мерке, стал усиленно ухаживать аспирант кафедры, некто Валерий Павлович. Он был звездой кафедры. Холеный и нагловатый красавец, не знавший отказа у студенток, натолкнулся на упорное сопротивление этой провинциалки, и вся кафедра с интересом наблюдала за разворачивающейся драмой. Люся видеть не могла столичного хлыща и демонстративно выбрасывала на помойку роскошные букеты, которые Валерий Павлович посылал в студенческое общежитие. За Валерия Павловича вступилась общественность, и Люсе настойчиво-вежливо говорили в комсомольском бюро, что Валерий Павлович – гордость нашего института, и ее вызывающее, недостойное поведение бросает тень… И тогда, чтобы раз и навсегда избавиться от закусившего удила ухажера, на предпоследнем курсе Люся выскочила замуж. Очкастый Анатолий учился на юридическом факультете и был душой студенческих компаний, играл шлягеры на гитаре и аккордеоне, и ни одна студенческая сходка не обходилась без него.
В наскоро образовавшейся семье была договоренность – они не мешают друг другу жить, без скандалов и нравоучений, но соблюдают внешнюю благопристойность. Анатолия это устраивало, он, любитель свободы, отлично чувствовал себя в бесконечных командировках, а его сердечные дела не интересовали Люсю. Она была поглощена интересной работой в лаборатории на химзаводе, подготовкой кандидатской диссертации, подрастал сын, работа по дому. Не давали скучать и заводские друзья, вместе учились в институте, они любили завалиться к Люсе и устроить пирушку с сухим болгарским вином Гмза или вытащить ее на остров на местном водохранилище, с ночевкой в палатках. А этот, свалившейся на ее голову родственник, всегда печальный, как тень отца Гамлета, был неким исключением. Ну, приходил временами, ну приезжал иногда на своем велосипеде, ну и что? Рыжий дылда, не похожий на ее химических друзей. Она постепенно привыкала к нему и даже находила общее между ними обеими – неустроенность в семейной жизни.
Зимой они с Любашей по субботам приходили к тете Люсе в гости, каждый раз – с сюрпризом для Витьки, купленном в детском магазине, – диапозитивы для Витькиного диапроектора. Завешивались одеялами окна, включался проектор, на белой стене появлялся Буратино в красном колпачке. Андерс в лицах и с выражением читал надписи к диапозитивам, и Витька тихонько верещал от восторга. За спиной у Андерса неслышной тенью перемещалась Люся, в легком халатике, она на кухне готовила чай для всех, с вафельным тортиком.
– Ну, всё, – говорила она, – чай готов, все – на кухню.
В этой домашности и в неустроенности обеих семей для Андерса была запретная томительность, с которой нужно было бороться. Впрочем, скоро, уже скоро он с дочерью сбежит в свой город мечты от постылой жены. И от этой запретной томительности тоже.
Мысли вслух
За двадцать пять лет через наши руки прошло около тысячи детей. Первые выпущенные нами шестилетки стали уже совсем взрослыми. Спустя годы со многими из них сохранились теплые отношения, традиционными стали встречи выпускников. Все они успешны в жизни и с теплотой вспоминают годы, проведенные в “Апельсине”. Нам не безразличны судьбы наших учеников, и мы стараемся сделать их пребывание в Апельсине необычным, интересным, запоминающимся.
6
В пятнадцать лет стать самостоятельной – не слишком ли рано? Но так случилось в жизни Любы. В следующем году она оканчивала среднюю школу, уже окончила музыкальную, и встал вопрос: что дальше? Какой путь выбрать? Было очевидно, что этим путем должна стать Музыка.
Служители музы Эвтерпы – особое племя людей, они живут в мире, недоступном простым смертным, в мире звуков и таинственных символов. Они умеют внимать особому языку, написанному крючочками нот на линейках нотного стана. Они обладают особенной памятью, и ученые, изучающие работу мозга, не могут понять, как в памяти человека могут умещаться ноты тридцати двух (!) фортепианных сонат Бетховена или тридцати пяти скрипичных сонат Моцарта. Разгадка феномена – в титаническом труде музыканта. Чтобы подняться на музыкальную вершину, он семь лет учится в музыкальной школе, затем – четыре года музыкального училища, и наконец, пять лет консерватории. Чтобы добиться успеха, учащийся музыкального училища должен каждый день заниматься вне стен училища по три-четыре часа. А студент консерватории – по пять-шесть часов. И так каждый день. Без выходных. Будущему музыканту нельзя болеть. Потому что время болезни оставляет прореху в его обучении, прореху, которую приходится латать, наверстывать пропущенное дополнительными экзерсисами. Если человек не обладает такой работоспособностью, ему не место среди служителей самой безжалостной из муз. А в это время…
А в это время его сверстники, которые учатся в каком-нибудь политехническом, время от времени посещают лекции и срывают цветы жизни, откровенно валяя дурака от сессии до сессии. А сессия, как известно, всего два раза в год. Несправедливо? Обидно?
Но если будущий музыкант пройдет через эти тернии, в которые он вступил давно-давно, еще в младенческом возрасте, то ему будет по силам любая ипостась: у него выработалась привычка к труду благородная (Некрасов) и особое, приобретенное устройство мозга, позволяющее находить ответы в самых сложных ситуациях, неподсильных трезвому расчету и логике.
Папа отвел Любашу в первый класс, когда ей исполнилось семь лет, но в школе ей сказали:
– Девочка, тебе нечего делать в первом классе, ты слишком хорошо читаешь, отправляйся сразу во второй.
Забавно, но история повторилась. Двадцать два года тому назад, когда папа пошел в школу, ему там сказали те же самые слова:
– Мальчик, тебе нечего делать в первом классе, ты слишком хорошо читаешь.
Это что? Гены, рыжие гены, которые передаются от отца к дочери, от дочери к внуку, затем от внука к правнучке?
Но школа школой, а теперь Любаше пятнадцать, и нужно решать, учиться ли, кроме школы, этой проклятой музыке. Ближайшее музыкальное училище было в Караганде, там жили тетя Нина, папина старшая сестра, и бабушка, любимая бабушка Сима. Бабушка уже жила в самой Караганде, в центре города, на улице Нуркена Абдирова. В прошлом году умер дед, и дом на Ростовской улице пришлось продать. Продать светлый и радостный родительский дом, где выросли все внуки, где царило счастье. Бабушка Сима попробовала жить у старшей дочери, Нины, но квартира дочери на задворках Караганды, на Федоровке была маленькой, там было очень тесно. У старшего сына Фреда – там она не ужилась с невесткой Машкой. Младший сын был очень далеко, да и слишком жарко для нее было в этом южном азиатском городе Джамбуле. Тогда они объединились с давней приятельницей Ефросиньей Павловной, у той тоже умер муж, и стали снимать на двоих квартирку. Молодые хозяева квартирки, хорошие знакомые Ефросиньи Павловны уехали по контракту на три года в Египет, строить там социализм. Двум аккуратным, чистеньким старушкам было уютно пить чай, обсуждать новости и принимать гостей – детей и внуков, выкраивающих минуты и часы, чтобы навестить их.
Словно плохо замешанный блин, расползлась на многие километры Караганда – шахтерский город. Глубоко под землей в удушливой тьме скрежещут цепи угольных комбайнов, гремят отбойные молотки, добывая на гора уголь, и растут черные египетские пирамиды шахтных терриконов, разбросанные по ровной, как стол, казахстанской степи. Шахта номер один, номер два, номер тридцать один бис… Шахтерские поселки жмутся к черным чудищам, это Старый город, обреченный на умирание. Вырабатываются угольные пласты, садится, проваливается земля в шахтерских поселках, перекашиваются, змеятся трещинами шахтерские жилища, и люди переселяются в новые, строящиеся районы – спутники Старой Караганды – Майкудук, Тихоновка, Федоровка, Михайловка. А поодаль, на нетронутых угольных пластах растет новая Караганда – Новый город, с широкими проспектами, стадионами, институтами.
Елена Марковна Миллер, преподаватель музыкального училища по классу фортепиано, строгая, сухопарая дама, удалось пробиться к ней через цепочку знакомых, прослушала Любашу и сморщила нос.
– Девочка, несомненно, музыкальная, но подготовка… где, Вы говорили, она окончила музыкальную школу? В Джамбуле? – она еще раз сморщилась. – Тогда все понятно. С такой подготовкой нечего и думать о поступлении в наше училище. Впрочем… – она смерила Любашу изучающим взглядом, перебрала Любашины пальцы своими сильными пальцами пианиста. – Можно попробовать. До вступительных экзаменов еще есть время, и я берусь позаниматься с Вашей дочерью. Но есть условие. Ты способна заниматься по четыре-пять часов в день, не думая об усталости?
– Да! – отважно ответила Люба.
Так начался Любашин испытательный срок. Она жила пока у тети Нины, на дальних задворках Караганды. Тесновато, но рядом – школа, которую нужно было кончать, и где тетя Нина работала учительницей. Сразу после школы – бегом на автобус, полчаса, чтобы в дороге почитать учебники и в уме сделать домашние задания, в полтретьего – час занятий в классе Елены Марковны, потом бегом, на автобус – в музыкальную студию клуба шахтеров. Туда по протекции Елены Марковны ее приняли на работу аккомпаниатором для певцов, за это платят сто двадцать рублей и разрешают заниматься после занятий с певцами, сколько хочешь, на студийном рояле. Вечером в восемь часов заскочить на десять минут к бабушке Симе, пообедать не успела, и бабушка кормит Любашу разными вкусностями. Но некогда. “Бабушка, я побежала, у нас в школе завтра контрольная по математике, нужно подготовиться”. Поздно вечером добраться, наконец, до тети Нины, сделать впопыхах домашнее задание и провалиться в пропасть сна без сновидений, чтобы завтра утром повторить все заново: школа, автобусы, музучилище, клуб шахтеров… Первое время было невыносимо тяжко, а потом привыкла, втянулась. Отсыпалась в воскресенье, когда не нужно было идти в школу. Зато в воскресенье можно было позаниматься на училищном рояле два лишних часа и неспешно погостить у бабушки.
Она справилась. В июне окончила среднюю школу с серебряной медалью, тоже семейная традиция.
А в июле предстояли вступительные экзамены в музыкальное училище. И это была развилка жизни: получится или нет? С первыми тремя экзаменами Люба справилась легко. По истории музыки попался билет “творчество Чайковского”, это она знала назубок, по истории партии тоже повезло – второй съезд РСДРП, как Ленин разругался с меньшевиками и основал партию большевиков. Любе всегда было смешно от этого знаменитого съезда. Их всего-то была горсточка умников, живших заграницей и ругавшихся друг с другом, обзывавших друг друга разными кличками. А сейчас об этом съезде написано множество книг, и нужно запомнить, кто что сказал, а в заграницу ездят только дипломаты и великие артисты, такие как Рихтер или Гиллельс. Диктант по сольфеджо тоже был простой, и Люба написала без ошибок. А теперь предстоял экзамен по специальности, и у нее замирало сердце и подкашивались ноги. В зале за большим столом сидела комиссия, профессора и педагоги, строгие и беспощадные, и Любе было страшно, оттого что она сейчас выйдет, сядет за рояль и забудет ноты. И голова была совсем пустой, из нее вылетело всё, что учила она. Люба ходила взад-вперед перед закрытой дверью и все больше трусила. Громом прозвучало, когда подошла очередь, и ее вызвали. Главное, не смотреть на строгую комиссию за столом, а смотреть на клавиши. Она не торопясь подстроила стульчик рояля по себе, подняла кисти рук, замерла не мгновение… и осталась один на один с Музыкой. Не было строгой комиссии за спиной, ушли волнение и страх, и только баллада Шопена, страстная, метущаяся лилась из-под ее пальцев. Она окончила балладу финальным аккордом, встала, повернулась и увидела одобрительную улыбку Елены Марковны за столом комиссии. Люба сама поняла, что у нее получилось.
На следующий день утром у списка поступивших, вывешенного на доске объявлений, было не протолкнуться, Люба вставала на цыпочки, но мешали головы впереди, наконец, она пробилась и увидела свою фамилию. Она поступила! Теперь бегом – к бабушке, закружить, обрадовать ее. И по дороге заскочить на центральный телеграф, дать телеграмму домой в Джамбул с единственным словом “поступила”.
Музыкальное училище располагалось в центре Караганды и в центре интенсивной студенческой жизни. Недалеко был Горный институт и недавно открывшийся Университет. Педагогический институт был не в счет, туда поступали те, кто проваливался на вступительных в Университет. Что касается медицинского, то там, у них было все обнаженно, все органы и части тела, они на занятиях в анатомичке резали трупы. Бр-р-р! А в музучилище был явный дефицит мальчиков, но девчонки – все, как на подбор, загадочные, как эльфы, красавицы. Нигде не умели так организовать капустники, с музыкой, с пением, с юмором, и на эти капустники сходился цвет карагандинской студенческой общины.
Это были семидесятые годы, когда вольнолюбивый дух, зародившийся в годы хрущевской оттепели, уже был задавлен мерным наступлением брежневского застоя взрослых и скучных родителей, когда цинизм и желание заработать легкие деньги уже накрыли столицы, когда люди перестали верить в светлое будущее. Железные скрепы, многие годы державшие в строгости и запретах страну советов, постепенно ржавели, опадали. Слегка приоткрылся железный занавес, и оттуда, из заграницы хлынули обалденные финские брючные костюмы, сапоги и музыка – Битлов, Луи Армстронга, Фрэнка Синатры и Джо Дассена.
Для Любы это был, наверное, самый яркий период в жизни. Освободилось место в общежитии училища, и ее поселили. Как иногороднюю и поступившую в числе лучших, комната на четверых, не нужно ездить через весь город на опостылевшем автобусе. Она получала повышенную стипендию, пятьдесят рублей и продолжала подрабатывать концертмейстером в клубе шахтеров – плюс сто двадцать, еще и родители подбрасывали. Ого! Она была богачкой, могла запросто пригласить своих друзей в кафе “Василек” и гордо расплатиться за всех. Купить бабушке пакетик ее любимых конфет “Мишка не севере”. У нее были теперь верные и сердечные друзья, много друзей, целый курс, но самыми близкими были Полина Фридман, Польчик, пианистка из ее, Ольги Марковны класса, восторженная и рыхловатая, недоумевавшая, как Люба может так крутиться и так везде успевать и Веня Журов, с филологического факультета Университета, знавший на память всего Евтушенко, достававший и приносивший для прочтения все номера “Юности” и “Иностранной литературы”. Они, ее друзья, слегка обремененные учебой, с вольным посещением лекций, наслаждались жизнью и свободой, легким флиртом, спорами за бокалом сухого вина о том, чья поэзия полнее отражает молодежные стремления – Бэлы Ахмадуллиной или Андрея Вознесенского, и чтением самиздата. А ей было некогда, хронически не хватало времени на личную жизнь. Ольга Марковна почему-то занималась с ней больше, чем с другими и задавала на внеклассную подготовку много больше, чем той же Полине, да еще работа в клубе. “За что мне такое? – жалела себя Любаша вечерами, валясь от усталости на общежитейную железную койку с провалившейся сеткой. – Мне уже семнадцать, жизнь проходит мимо, скоро я стану старой и больной, так и не встретив любимого человека, не испытав щемящей тайны большой и чистой любви, все некогда. Как-то не получалось у Любы встретить настоящую любовь. В школе девчонки влюблялись, дружили с мальчиками, и Любу никто не замечал. Может быть потому, что была она всегда самой младшей, и мальчишки ее всерьез не принимали? А может потому, что не красавица? Люба рассматривала себя в зеркало и вздыхала. Ничего яркого и выразительного. Вместо соболиных бровей – какие-то блеклые кустики. Люба пробовала подкрасить их карандашом, но тогда получалось неестественно, даже карикатурно. И нос, и подбородок у нее – мимо пройдешь – не заметишь. В училище на молодежных вечерах девчонки крутили любовь напропалую, а Любе было все некогда. А что если бросить это училище, поступить в Университет на филологический, как Веня. Или как тетя Нина, она ведь тоже училась на филологическом факультете в Пермском университете. И жить как все. Поймет ли ее папа? Должен понять. В июне Люба оканчивает второй курс и на все лето – в Джамбул, отоспаться, отдохнуть от нескончаемой беготни.
Любаша долго трусила признаться папе в своем решении. Папа же непреклонный, он рассердится,
сразу начнет про бороться и искать…
Но все обернулось не так.
– Ну, что же, – спокойно сказал папа. – Ты уже взрослая, у тебя уже есть паспорт, и ты вправе сама определять свой путь в жизни. Только я должен сказать тебе две вещи. Во-первых, ты моя дочь, хотя уже совсем взрослая и тебе уже семнадцать. Но ты останешься моей дочерью, и тогда, когда тебе исполнится двадцать семь, и ты выйдешь замуж. Ты останешься моей дочерью и тогда, когда тебе будет тридцать семь и у тебя будут дети. И когда у тебя появятся внуки, ты останешься моей дочерью. А во-вторых, – папа помолчал, а потом как-то странно посмотрел на Любашу. – А во-вторых, я тебе запрещаю бросать незаконченное дело. И не потому, что у меня есть какая-то власть над тобой, а потому, что потом, спустя время, ты перестанешь себя уважать за это и будешь горько винить себя. Потому, что уважающий себя человек никогда добровольно не бросает начатого дела. Ты сейчас на третьем курсе? Так вот, оканчивай училище, диплом на стол – и ты свободна в выборе дальнейшего пути.
7
Андерс уезжал в Днепропетровск, оставляя жене квартиру со всей мебелью, захватив с собою только дочь, рояль, тахту и раскладушку, чтобы было на чем спать первое время. Не слишком высокая плата за свободу.
Южный город-красавец привольно раскинулся по берегам воспетой Гоголем реки. Центральный проспект – почему-то не Ленина, как во всех советских городах, а Карла Маркса, тянется вдоль Днепра от железнодорожного вокзала, и на этой Карле-марле – десятки уютных варэнычных, где совсем не дорого, но обалденно вкусно – варэники з вышнямы, варэники з сыром – так называется творог по-украински – вареники с картошкой и даже с мясом, но это не пельмени, а тоже варэники. А в кафешке рядом можно взять чашечку кофе с кусочком киевского торта – бело-розовый крем тает во рту, а начинка похрустывает на зубах. И ни одного пасмурного лица, все улыбаются, радуются жизни. Недалеко – кинотеатр документального кино, вход и выход без перерывов, за двадцать копеек, там такие удивительные фильмы показывают: “Дiвовижно полюванне” – это “Необыкновенная охота”, фильмы про Африку, про путешествия по всем странам мира. А если устал или не интересно, то в любое время можно выйти на яркое украинское солнце, спуститься к набережной, широченной, с гранитным парапетом, со скамеечками и белыми акациями в прогалах между плитами. Там чинно гуляют, любуясь рекой, дамы с собачками и почтенные старички. Но долго гулять по набережной нет терпения, и вприпрыжку, по ступенькам – к пляжу, тоже широкому, из желтого песка, сбросить на ходу платьице и окунуться в теплую воду Днепра, а потом сидеть на чистом золотистом песке, и папа рисует веточкой на этом песке телевизионную башню, похожую на матрешку с широко расставленными ногами и торчащими врозь руками-антеннами. Ее будут строить в Ереване, а пока папа на заводе чертит чертежи этой башни. Папа работает конструктором на заводе, а завод называется очень весело – завод Бабушкина. Оказывается, был такой революционер Бабушкин. Он почему-то не взял себе другой, боевой и революционной фамилии, как все делали – Ленин, Сталин, Киров, Молотов, а остался со своей, милой и трогательной. А наша бабушка пишет, что скучает по Любаше и папе, и, наверное, они с тетей Ниной приедут в гости в Днепропетровск.
А еще если пройти по набережной, то можно дойти до острова Тараса Шевченко, туда ведет пешеходный мост, очень высокий, и по нему толпой идут люди, и туда и обратно, потому что на острове Тараса Шевченко очень интересно, там детский городок, качели, карусели и колесо обозрения. А еще можно переехать на трамвае на другой берег. Трамвай идет очень долго по мосту, и в окно виден весь Днепр с курчавыми, как зеленые барашки, островами, разбросанными тут и там, а под мостом проходят буксиры, тянущие здоровенные баржи, и прогулочные катера. В катерах сидят веселые люди, они машут платками, и Любаша машет им в ответ. На том берегу совсем мало загорающих и купающихся, зато можно переплыть на остров, он недалеко от берега, метрах в ста. Немного страшновато, но папа плывет рядом. А остров необитаемый, и среди ивняка – остатки костров, это сюда иногда заплывают дикари с луками и стрелами, в набедренных повязках из травы и перьями во всклокоченных волосах. Они и сейчас, наверное, прячутся в чащобе и скрежещут зубами. Конечно, дикари не настоящие, это такая игра у них с папой.
Поздно вечером они возвращаются на трамвае домой, загорелые, уставшие и счастливые. Андерс снимает флигель у двух добрых стариков на Рабочей улице, недалеко от Южмашзавода. На этом самом заводе делают ракеты. Космические ракеты, на которых в космос летают наши советские космонавты. Это большой секрет, и поэтому шёпотом говорят, что самые главные цехи завода, где делают ракеты – глубоко под землей, чтобы не узнали американские шпионы. А флигель, где Любаша живет с папой – небольшой домик в глубине двора, там две небольшие комнатки и газовая печка с плитой. Во дворе растут высоченные грушевые деревья, и на них висят янтарно-желтые груши, высоко-высоко, не достанешь, а когда подует ветер, груши падают прямо на землю и разбиваются, как маленькие бомбы. Вдоль улицы посажены абрикосовые деревья, и асфальт под ними усеян золотистыми шариками плодов. Но их никто не собирает, потому что они мелкие, а на рынке целыми ведрами продают абрикосы втрое крупнее.
Любаша угомонилась, уснула, а Андерсу не спится. За летний день дом накалился до нестерпимой жары, он выходит на двор, сидит на скамейке.
Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут – пришли пушкинские строки. Звезды здесь, на юге, действительно, яркие, иглистые. Как в Узбекистане, где он служил в танковом батальоне пятнадцать лет тому назад. Ну вот, исполнилась его давнишняя мечта, он отвоевал дочь, Кировский ЗАГС развел его с женой, и теперь он свободен, как птица. Только что делать с этой свободой? Ему уже тридцать три, Любаша быстро взрослеет, уже скоро она станет девушкой со всеми девическими проблемами и секретами, и ей нужны будут женские наставления. А ему самому? Женщины появились на обочине его жизни. Вера, слегка перезрелая девица, соседка по конструкторскому бюро, очкастая, ссутулившаяся над чертежной доской, верный товарищ и помощник, когда нужны таблицы Брадиса или нормативные документы. Галина, познакомился с ней случайно, крупная, пугающая здоровьем и энергией хохлушка, знающая толк в украинских борщах и домашних печениях. Галя, похоже, поставила себе целью откормить худющих Андерса и Любашу до украинских стандартов, и не остановится ни перед чем в достижении этой цели. А Андерс не может забыть тихих шагов Люси за спиной, там, в далеком Темиртау, ее тонкой фигуры и печальных глаз. Он работает ведущим конструктором в одном из бюро завода. Работает на сдельщине, зарабатывает двести пятьдесят в месяц, больше, чем начальник отдела. Интересная, но напряженная, выматывающая мозги работа. И что? Так всю оставшуюся жизнь? На заводе имени пламенного революционера Бабушкина люди работали многими годами на одном месте, никуда не уезжали, только разве уходили на пенсию. Андерс многому научился здесь и теперь готов двигаться вперед, в новые, неизведанные дали. К тому же надежды на скорое получение квартиры, увы, провалились. Завод строил новые дома для своих работников, но участок для застройки получил в густо заселенном районе города, в Чечелевке, и в ближайшие годы там ничего не будет. В отделе кадров ему намекнули, что скоро освобождается должность начальника отдела технического контроля, можно предложить себя. Но такая работа не для Андерса, он творческий инженер, а не чиновник. Ну, все. Хватит жалеть себя, нужно идти спать. Завтра воскресенье, и у них с Любой впереди занимательный день. С утра – первенство страны по баскетболу, и будет играть сама Ульяна Семенова – монстр ростом два десять из Прибалтики, а вечером – концерт самого Анатолия Соловьяненко, знаменитого украинского соловья, Гале с большим трудом удалось достать билеты.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
