ты держишься там, на краю рассудка,
что просит тебя в ответ промолчать,
но яда испивший не ценит воду.
И ты, поддаваясь его глазам,
сдаешься, шагая навстречу бездне,
и делаешь то, что он приказал.
Эта песня
Ненасытная дерзость, слепая ярость —
в этом горьком напитке не нужно хмеля,
он и так опьяняет. Смотрю в глаза, и…
Разве так на добычу не смотрят змеи,
заставляя застыть, подчиняясь воле?
Ждать броска и клыков твоих, не боясь, и
понимать, что любой шрам, что ты оставишь,
лишь еще один символ топящей страсти.
В это стылое утро, пустой рассвет, где
мои руки тебя не нашли в объятьях,
небо серостью пело, и его тяжесть
была гимном печальным моей утрате.
Как дрожала под лаской моих ладоней,
так дрожи, зная, что я иду по следу.
Ты споешь мне, Эвтида, и эта песня
будет алой, пронзительной и последней.
Ты явилась за мной
Ты явилась за мной, но пришла чужой мне.
Кто ты, Герда? Тебя не могу узнать.
Я не вижу добра в твоем светлом сердце,
впрочем, если быть честным, в нем нет и зла,
равнодушие только, что хуже снега —
тот щипает и колет, гоняя кровь —
а ты, бледная, тонкая, так похожа
на принцессу зимы этой и снегов.
И я больше не пленник и не игрушка:
суррогат Королеве держать зачем?
Как покоится ласково и надежно
ладонь белая там, на твоем плече…
Ты наследница, Герда, зимы и стужи.
Королева от царства отдаст ключи,
а я стану покинут, забыт, не нужен,
и спасаться не будет уже причин.
Все вокруг пусто, блекло, серо
Все вокруг пусто, блекло, серо,
как и я, что теперь лишь тень.
Я же знал, что зиме поддаться —
значит двери открыть беде.
Я все знал. Да мы оба знали!
Холод держит, как цепь, меня,
О, так много готов отдать я
и на горстку тепла сменять!
Ты ко мне опоздаешь, Герда,
и застанешь лишь стылый труп.
Впрочем, вряд ли тебя увижу,
кроме снов своих глупых, тут:
ты, поди, у тепла камина
ждешь прихода скорей весны.
Там, где я, снег, увы, не тает,
и холодное сердце с ним
королевы моих несчастий,
края мертвого госпожи.
Здесь нельзя, допустив осколок
в свое сердце, суметь прожить —
только статуей стать холодной
в зале, полном таких, как я:
добровольно отдавших души,
опасающихся огня.
Я зависим от этой боли.
Словно бабочка на игле,
я распят ледяным осколком.
Отогрей меня, отогрей!..
А в глазах ее
А в глазах ее только серость полей Иалу,
бесконечный песок, отблеск света погасших крыльев,
вечный страх, стойкий ужас, сминающий мрак Дуата,
и мечты, что не стали и вряд ли предстанут былью.
А в руках ее кровь, много крови, густой и черной —
окропить эту землю и стать для нее проклятьем.
Сколько ни собирай в ледяные ее ладони,
сердце биться заставить и алой реки не хватит.
А в душе ее что? Ты, судьбу предавая, ищешь,
но там выжженный край, дно отчаянья и кошмара,
истонченное нечто, которое должно весить
на твоих весах много и одновременно мало;
и оно забивается в рот, проникает в горло,
забирает дыхание, делает веру ложью,
как песок – этот белый и жадный, горячий саван.
И ты должен быть строгим, но в этот раз
ты не можешь.
Сюжетец
Так кто тебе ближе: все ж я или эти льды?
А вечность прошла, как сошел с белых яблонь дым,
и, пусть ты остался таким же, каким и был,
но ближе не стал называвший меня сестрою.
Сбегаю от снега, а вместе с ним от тебя,
не в силах уже изменить ничего, менять
не в силах тебя. И пора бы уже понять,
кто правит здесь всем, восседая на снежном троне.
История эта давненько не о любви.
Наверно, пройдет, как проходит тяжелый грипп.
Пока что болит, но оно так у всех болит —
от ран у других эта мало отлична рана.
Твоя нелюбовь, мое пламя, попытки жечь,
обрывки пустых, едва ль памятных тебе встреч,
все то, что уже невозможно суметь сберечь —
так много! По факту ж сюжетец обычной драмы.
Кто это там скрывается в зеркалах?
Кто это там скрывается в зеркалах?
Я перестал совсем себя узнавать.
Кажется, все-таки, да, ты была права:
тьма изнутри спешит сквозь меня наружу.
Нет, мне не страшно, мрак выел до корки страх,
я не боюсь грозящего мне костра,
и сталь кинжала в спине моей не остра —
есть лишь одно, пред чем я обезоружен.
Я плохо помню, что было в прошедший день,
словно мечусь по клетке постылых стен.
Ты говоришь, что мою полюбила тень,
я же настоящий – ошейник, тюрьма, растрата.
Знаю, однажды останется только он,
я – просто дом, из костей, вен и плоти дом,
истинный же хозяин там глубоко,
возле тебя манящего к себе ада.
Ты дрожишь
Ты дрожишь, мой заслышав голос,
самой нежной из всех сирен.
Жаль, что песня моя не нова,
но впервые спою – тебе.
Я спою тебе очень нежно,
как никто никогда не пел:
о герое, что любил море
и взять в жены его посмел.
Быть могла бы иною песня,
и счастливою, и простой:
я бы стала твоей женою
луноликою и с хвостом,
но ты выбрал судьбу другую,
отказавшись принять мой дар.
Поцелуев моих приятней
ледяная тебе вода,
и хвоста моего прекрасней
темнота, за которой смерть.
Я не стану тебя спасать, но
буду петь тебе, нежно петь.
Не смотри ей в глаза
Не смотри ей в глаза, коль не хочешь призвать в дом смерть,
отвернись, помолись, зажми в пальцах холодных крест.
Говорят, она ведьма, что пляшет в лесу глухом,
говорят, ее дьявол сам выбрал из всех невест —
так черно ее сердце, душа ее так темна!
Как в лесу поселилась, стал мертвым рождаться скот,
не родит рожь земля, иссыхает в ручьях вода,
псы скулят, если мимо ходит она ворот.
Чем отвадить нечистую, чем ее обуздать?
В оберегах нет силы, они для нее пустяк.
Говорят, сердца варит в своем она котелке,
говорят, что гадает на детских она костях.
Говорят, говорят, запираются по домам,
с наступлением ночи на имя ее табу.
Только манят звериный танец и громкий смех,
о судьбе правда выпавших на землю из рук рун.
Как влетают в огонь, веря пламени, мотыльки,
так, боясь ведьмы, каждый в деревне к ней знает путь,
потому как глаза ее могут призвать в дом смерть,
только чаще глядят все ж так, чтоб ее спугнуть…
Отрава
Он не сразу мне дался верным, на все согласным:
я годами варила, как зелье, земное счастье,
мысли в голову, словно травы в котел кидала,
и, росла пусть любовь, только мне ее было мало.
Я сначала его отучила о милой помнить —
стало сердце при виде милой той биться ровно.
Ой как плакала, ой как плакала, выла псиной!
Но я вырвала это чувство из сердца силой.
Я потом ему стала всех женщин на свете краше,
а хотела, чтоб самый мир ему стал неважен:
отвести от других, от заботы да от досуга,
чтоб ничто не могло отлучить нас с ним друг от друга.
Долго, долго варила темное это зелье.
А потом, как случилось все, словно глаза прозрели:
не хотела глядеть на него – так от страсти тошно!
Только выгнать взашей его стало вдруг невозможно.
Он меня, как любил, так остался любить навечно,
только я загадала, чтоб больше не вышло встречи.
