Перейти к содержанию

Страна, которую придумал я. Или которая придумала меня

Автор:

4,9 160+ оценок читателей Рунета
Категория
легкая проза
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Дорогой читатель! Хочешь отправиться в путешествие длиною в жизнь? Погрузиться в мир нашей огромной страны - от Владивостока до Калининграда? Тогда эта книга для тебя. Герой, такой же как ты или я - уставший от суеты мегаполиса, ищущий себя и смысл жизни. Он садится в поезд и едет через всю Россию. Просто едет. Смотрит в окно. Разговаривает с попутчиками. Слушает. Думает. А города и веси сменяют друг друга, как узоры в калейдоскопе. У каждого места - своя история, свой характер. У каждого человека - своя судьба, свой взгляд на жизнь. И через эти встречи, через эти разговоры герой постепенно понимает самого себя. Открывает в душе то, что раньше было скрыто за мишурой будней. Любовь к родине. Уважение к людям. Вкус к жизни. Эта книга - не путеводитель и не травелог. Это разговор по душам. Искренний, местами смешной, местами грустный. Читай. Думай. Чувствуй. И, может быть, в следующий отпуск ты тоже решишься на такое путешествие. Путешествие к самому себе.

Читать «Страна, которую придумал я. Или которая придумала меня» — Сергей Журихин онлайн

Страница 4 из 9

– Да, – соглашаюсь я. – Но в чём-то он остаётся прежним.

– Верно подмечено. Душа города – в людях. Они связывают прошлое и настоящее.

Мы беседуем ещё немного, и я ощущаю, как эти короткие встречи обогащают меня.

Захожу в маленькую кофейню. За стойкой девушка с татуировкой якоря на запястье.

– Что будете заказывать? – спрашивает она с улыбкой.

– Кофе американо, пожалуйста.

– С собой или здесь?

– Здесь. Хочу немного передохнуть.

Сажусь у окна, наблюдаю за прохожими. В голове начинают складываться образы, фразы, мысли. Может, вот она, правда, о которой говорил Александр? В этих мгновениях, в этих людях.

После кофе направляюсь к набережной. Спортивная гавань встречает свежим бризом и криками чаек. Присаживаюсь на парапет, смотрю на море. Рядом рыбачит мужчина в старой кепке.

– Клюёт? – спрашиваю.

– Пока нет, но я не спешу, – отвечает он, не отрывая взгляда от поплавка. – Рыбалка – это ведь не только про рыбу.

– А про что ещё?

– Про тишину, про мысли. Тут вот сидишь и всё на свои места становится.

Киваю, понимая, что он прав. Иногда нужно остановиться, чтобы услышать себя.

Продолжая путь, натыкаюсь на уличного музыканта. Он играет на гитаре и поёт песню о море, о доме, о любви. Голос глубокий, проникновенный. Останавливаюсь, слушаю. Собирается небольшая толпа, кто-то подпевает.

– Спасибо, – говорю ему после песни.

– Рад, что понравилось, – улыбается он. – Песни – они как мосты между людьми.

Дальше ноги сами ведут меня к Орлиной сопке. Подъём крутой, но вид того стоит. С вершины открывается панорама города: Золотой мост, протянувшийся через бухту, корабли, уходящие в море, разноцветные крыши домов.

На скамейке сидит парень с блокнотом, что-то увлечённо рисует.

– Можно взглянуть? – интересуюсь.

– Да, конечно, – протягивает он мне блокнот.

На странице – быстрые карандашные наброски города, людей, кораблей.

– У вас талант, – говорю искренне.

– Спасибо. Хочу поступить в художественное училище.

– Уверен, у вас всё получится.

Спускаясь вниз, думаю о том, как много талантливых людей в этом городе. И каждый из них – часть его души.

Вечер близится, солнце клонится к закату. Возвращаюсь в гостиницу, чувствуя приятную усталость и удовлетворение. Сегодня был хороший день.

Уже в номере перебираю в голове все встречи и разговоры. Обрывки фраз, улыбки, взгляды. Понимаю, что нашёл свою правду. Она в простых вещах, в людях, которые живут и любят этот город.

Ложусь на кровать, закрываю глаза. Завтра уезжать, но Владивосток останется со мной. В этих историях, в этих эмоциях.

Земля, имя которой – Владивосток.

Глава 9. Остров, где ветер пишет историю

Паром мерно рассекает холодные волны Татарского пролива. Я стою на верхней палубе, вдыхаю солёный морской ветер и всматриваюсь в горизонт. Там, в сизой дымке тумана, уже угадываются зубчатые пики сахалинских сопок.

Сахалин… Остров-загадка, остров-легенда. Край, овеянный таинственностью и мистикой. Японский Карафуто, русский Сахалин – сколько имён, сколько судеб вобрала в себя эта земля!

Чем ближе берег, тем отчётливее различаю детали пейзажа. Вот проступают дремучие леса, непроходимые болота, бурные реки с крутыми скалистыми берегами. Природа здесь и вправду неласковая, дикая, словно ещё не смирившаяся с присутствием человека.

Сахалин встречает неприветливо – пронизывающим ветром, косой сеткой дождя, свинцово-серым небом. Даже в разгар лета здесь не снимают шапок и не расстаются с тёплыми куртками. Но я уже знал об этом – климат на острове суров и непредсказуем. Летом может ударить мороз, зимой – пойти дождь. Тайфуны, метели, туманы – обычное дело для здешних мест.

На пристани меня ждёт гид – коренной сахалинец Василий Петрович, краевед и большой знаток острова. Пожилой, но бодрый и подтянутый, с обветренным морщинистым лицом и по-юношески яркими голубыми глазами.

– Добро пожаловать на Сахалин! – приветствует он, крепко пожимая руку. – Край нетронутой природы, несгибаемого духа и крепких характеров. Здесь человек учится быть сильным – поневоле. Иначе не выжить, не устоять перед лицом стихий.

Едем по городу, и я с жадным любопытством впитываю новые впечатления. Южно-Сахалинск – город контрастов, где переплелись Восток и Запад, Россия и Япония. Современные высотки соседствуют с покосившимися деревянными домишками, православные церкви – с буддийскими храмами. На улицах слышится разноязычная речь, мелькают разные лица – русские, корейцы, японцы, нивхи.

– Сахалин – земля многонациональная, многострадальная, – рассказывает Василий Петрович, ловко лавируя по улицам. – Много кто пытался её покорить, прибрать к рукам. А она, неприступная, так и не далась никому. Крепкий орешек оказался – ни зубы, ни когти не берут!

Слушаю его рассказ и словно листаю страницы сахалинской истории, полной драматизма и противоречий. Вот первые русские поселения середины XIX века – Дуэ, Кусунай, Корсаковский пост. Кучка храбрецов-первопроходцев на краю света, в окружении враждебных племён. Люди, закалённые лишениями, одной рукой державшие плуг, другой – ружьё.

А вот печальные страницы каторги – той самой, что описал в своей книге Чехов. «Остров изгнания», забытый богом и людьми, где отбывали наказание самые отпетые уголовники. Холод, голод, болезни и беспросветный труд – вот что ждало несчастных на сахалинской земле.

– Знаете, Антон Павлович был потрясён тем, что увидел здесь, – говорит Василий Петрович, когда мы проезжаем мимо старого здания, где когда-то размещалась тюрьма. – Он ведь не просто так сюда отправился, а чтобы правду донести. И донёс – его книга многое изменила в отношении общества к каторжанам.

В XX веке – японская оккупация южной части острова, превращение его в колонию Карафуто. Жёсткие порядки, принудительная ассимиляция, подавление всего русского. Но и тут сахалинцы не сдались. Боролись в партизанских отрядах, вели подпольную борьбу за родную землю.

– Смотрите, Чеховский перевал, – указывает Василий Петрович на крутой серпантин, уходящий в горы. – Летом 1890-го по этой дороге ехал сам Антон Павлович, путешествуя по Сахалину. Представляете, какие тогда были дороги – ухабы да грязь непролазная! Но великий писатель не побоялся тягот, всё вынес, всё перетерпел. А ради чего? Чтобы увидеть правду жизни, написать честную книгу о далёком острове. Вот что значит сила духа!

Я смотрю на этот перевал – неприметный, ничем не выделяющийся, – и чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. От пронзительного ощущения причастности к истории, к нелёгкой судьбе острова. Словно рядом со мной, плечом к плечу, стоят все эти люди – первопоселенцы и каторжане, партизаны и подпольщики, смельчаки вроде Чехова. Стоят – живые, настоящие, несломленные.

Проезжаем мимо старого японского синтоистского храма – с ярко-алыми воротами тории и изогнутой крышей. Василий Петрович охотно поясняет:

– Это наследие Карафуто. Сколько их тут осталось по югу Сахалина – храмов, парков, традиционных японских домов. Японцы думали – навеки пустили корни, закрепились. Ан нет, пришлось уйти после войны. Но след свой оставили – и в архитектуре, и в культуре.

Мы останавливаемся у музея истории Сахалина, расположенного в бывшем японском губернаторском здании. Внутри – экспозиции, рассказывающие о жизни острова в разные эпохи. Фотографии, документы, предметы быта.

– Смотрите, это нивхские рыболовные снасти, – показывает Василий Петрович на витрину с древними орудиями. – Нивхи – коренные жители Сахалина, рыбачили здесь издревле. Их культура уникальна, и мы стараемся её сохранить.

Далее мы едем к озеру Тунайча – самому большому на острове. Его чистые воды отражают облака, а вокруг – бескрайние леса. Здесь время словно останавливается.

– Здесь хорошо подумать о вечном, – улыбается мой гид. – Природа здесь особенная, первозданная.

Пронизывающий ветер швыряет в лицо холодные брызги, но я почти не замечаю дискомфорта. Стою на берегу, вглядываясь в седую даль озера, и чувствую себя невероятно живым, наполненным энергией.

– На Сахалине по-другому нельзя, – словно прочитав мои мысли, говорит Василий Петрович. – Здесь или чувствуешь жизнь в полную силу – со всеми её штормами, – или прозябаешь. Полутонов не бывает. Сахалинцы – народ особенный. Они и в дружбе, и в работе такие – до конца, без фальши.

В его словах – простая истина, которая отзывается внутри меня. Передо мной встаёт огромный пласт здешней жизни – терпкой, неласковой, но удивительно настоящей. Жизни без прикрас и иллюзий, без компромиссов с совестью.

Суровый климат, нелёгкая история выковали особую породу людей – открытых, искренних, умеющих ценить простые радости. Людей, для которых верность корням, земле, традициям – не пустой звук, а основа жизни. Чьё жизнелюбие и стойкость могут послужить примером всем нам.

Солнце клонится к закату, окрашивая тучи и волны в невероятные пурпурные оттенки. Мы возвращаемся в город – мимо рыбацких посёлков с покосившимися домами, мимо густых кедровых рощ и журчащих ручьёв.

– У нас говорят: Сахалин один, а Сахалинов много, – с улыбкой замечает Василий Петрович. – У каждого свой остров, своё восприятие, свой опыт. Кто-то всю жизнь его постигает, вживается. А кто-то коснулся краешком – и увёз с собой частицу. Но никто не остаётся равнодушным. Сахалин учит – стойкости, мужеству, верности себе. И каждый этот урок – на всю жизнь.

Ночью, засыпая под шум дождя в гостиничном номере, я ещё долго перебираю в памяти этот день. Вижу изрезанное морщинами лицо Василия Петровича, вдыхаю аромат тайги, слышу рокот прибоя. И понимаю: я прикоснулся к чему-то очень важному, сокровенному.

Сахалин открылся мне – со своей суровой красотой, с непростым характером, с людьми, которые живут здесь, несмотря ни на что. И в этом есть своя правда, своя сила.

Земля, где нет места фальши. Земля, которая меняет тебя навсегда.

Глава 10. Люди сильнее ветра

Утро встречает меня непривычной тишиной. Ни гула машин, ни суеты мегаполиса – только шелест ветра в кронах деревьев да отдалённые крики чаек. Неспешно встаю, подхожу к окну – и замираю, поражённый открывшимся видом.

За стеклом – безбрежный простор Охотского моря, стальная рябь волн, уходящая за горизонт. Узкая полоска песчаного пляжа, а дальше – крутые сопки, поросшие густым хвойным лесом. Величественно, строго, без единого намёка на присутствие человека.

Завораживающий пейзаж будит во мне далёкие детские воспоминания. Вот так же, приникнув к окну, я когда-то впервые увидел горы – настоящие, большие, не чета подмосковным холмам. Наш класс везли на экскурсию в Домбай, и я, городской мальчишка, знавший только асфальт и высотки, буквально прирос к стеклу автобуса. Заворожённо смотрел, как проплывают мимо снежные пики, бурные реки в каменных теснинах, буйное разноцветье горных лугов.

И уже тогда во мне шевельнулось что-то – трепетное, тянущее, зовущее в неведомые дали. Желание испытать себя, измерить свои силы иной, нечеловеческой мерой. Вскоре после той поездки я записался в школьный турклуб, стал ходить в походы. И горы, лес, природная стихия стали для меня второй, а может и первой, настоящей жизнью.

Сейчас, стоя у окна гостиничного номера на Сахалине, я вдруг со всей ясностью ощутил: та давняя искра, вспыхнувшая в детском сердце, не погасла. Она лишь дремала, заваленная буднями и заботами, но здесь, на краю земли, вспыхнула с новой силой.

После завтрака встречаюсь с Василием Петровичем – и мы едем дальше знакомиться с островом. Теперь наш путь лежит на восток, к Тихоокеанскому побережью. Асфальт быстро заканчивается, начинаются разбитые грунтовки, петляющие между сопок. Природа вокруг – первозданная, нехоженая, человеком почти не тронутая.

– Эх, дорог на Сахалине испокон веков не хватало! – сетует Василий Петрович, ловко объезжая ямы и ухабы. – Сами посудите: остров вытянутый, гористый, с боков океаны. Трасс раз-два и обчёлся, больше по распадкам да перевалам пробираться приходится. Зато какие места, а? Глаз не оторвать!

И правда – пейзажи за окном захватывают дух. То дорога вывернет к океану, плещущему прозрачной зелёной волной. То нырнёт в тенистое ущелье, где по камням несётся бурный поток. А то вдруг распахнётся в безбрежную даль – с цепью сизых сопок, с парящими в небе орланами.

– Вот за эту неприхотливую красоту сахалинцы свой остров и любят, – продолжает Василий Петрович. – Её не спрячешь, не приукрасишь. Она есть – вечная, неизбывная. Смотришь – и сердце само поёт, всякая суета отступает. Знаете, нам ведь на роду написано с природой наедине оставаться. Города здесь, считай, только в прошлом веке появились, да и то на юге больше. А по северу, по глубинке, люди испокон веков в малых сёлах жили – рыбачили, охотились, землю обихаживали. Вот и впитали эту любовь к своей земле – безоглядную, жертвенную.

Подъезжаем к очередному селу – маленькому, всего в несколько домов. Покосившиеся избы, поленницы дров, лодки, вытащенные на песок. Простая, незатейливая жизнь на краю света. И почему-то от этого зрелища у меня вдруг щемит сердце.

Вспоминается другой эпизод из детства. Наш отряд забрался в дальний поход, в абхазскую глушь. Заблудились, отстали от графика, и пришлось стучаться в двери затерянного в горах села. Нас приняли как родных – накормили, обогрели, спать уложили. А наутро напутствовали в дорогу – каждый двор вынес гостинцы, сухари, домашний сыр.

Тогда я впервые увидел, что значит настоящее, бескорыстное гостеприимство. Когда последним делятся, когда в каждом путнике видят не чужака – брата. Тот урок человечности, преподанный простыми горцами, запомнился мне на всю жизнь.

И здесь, на Сахалине, я вновь ощущаю то же радушие, ту же открытость. Заходим с Василием Петровичем в сельский дом – и нас тут же, без лишних слов, усаживают за стол. Хозяйка, статная пожилая женщина с волевым лицом, привычно хлопочет у печи.

– Издалека гости-то? – спрашивает, разливая по кружкам ароматный травяной чай. – С материка, поди? Ну и правильно, что приехали. Сахалин – он каждому своё открывает. Кому – красоты наши дикие, кому – души людские бесхитростные. А кто и себя здесь обретает, свою суть человеческую…

За столом разговор течёт неспешно, обстоятельно. О житье-бытье, о рыбалке, о детях и внуках. Слушаю эти простые истории – и всё явственнее ощущаю, как в недрах сахалинской жизни, вдали от мишуры и лоска, живут и побеждают главные ценности. Семья, традиции, связь поколений, любовь к своему делу.

– Вы, поди, думаете – как они тут живут, в глуши этой? – подмигивает мне Василий Петрович, когда мы уже прощаемся с гостеприимными хозяевами. – А я вам так скажу: живут – полнокровно, настояще. Без фальши, без показухи. Работают от зари до зари, детей растят, стариков почитают. И счастливы этим – мало кто из них в города рвётся, лучшей доли ищет. Потому как понимают: вот она, доля – здесь, на родной земле, среди своих.

До позднего вечера колесим по острову – то забираясь в горы, то спускаясь к морю. Заглядываем в старинный маяк на мысе Анива, бродим меж покосившихся надгробий заброшенного каторжанского кладбища. Василий Петрович, кажется, знает об острове всё – и увлечённо делится этим знанием.

О многом он говорит – о редких животных и растениях, об уникальных минералах в недрах, о нивхах и ороках, хранящих древние обычаи. Но главное – рассказывает о людях. О первопроходцах, что осваивали Сахалин в суровых условиях. О каторжанах, мужественно выносивших тяготы изгнания. О строителях, преобразивших остров в советские годы.

– Сахалин – он ведь место особое, – задумчиво говорит Василий Петрович, когда мы возвращаемся в город в закатных сумерках. – Неласковое, суровое. Слабых да хлипких не терпит, ломает. Зато тех, кто душой крепок, щедро одаряет. Не золотом-бриллиантами – другими сокровищами. Верностью, стойкостью, силой духа. Умением жить по совести, ни на кого не оглядываясь. Всё это и есть наш островной характер – несгибаемый, кремнёвый. В горниле истории выкованный.

Вечер. Номер в гостинице. За окном – огни Южно-Сахалинска, шум ветра, крики чаек. А в голове – вихрь мыслей, обрывки разговоров. Сегодняшний день был полон встреч и открытий. Слушал истории, всматривался в лица. Пытался понять – кто они, люди Сахалина? Чем живут, о чём мечтают?

Первой была Анна Петровна, учительница в местной школе. Проработала там всю жизнь, сорок лет. Видела, как менялся остров, как росли её ученики.

– Сахалин – он особенный, – говорит она, разливая по чашкам крепкий чай. – Люди здесь – с характером. Упрямые, гордые. Жизнь приучила. Непогода, бездорожье, отдалённость от Большой земли – всё это закаляет. Слабых отсеивает. Но тех, кто остался, объединяет крепко.

Рассказывает истории учеников. Про мальчишку из рыбацкой семьи, который стал капитаном корабля. Про девочку из маленького посёлка, получившую грант и уехавшую учиться в Москву. Они разные – но всех их отличает эта сахалинская твёрдость духа.

– Здесь не признают слова «невозможно», – улыбается Анна Петровна. – Трудно – да. Но справимся. Сахалинцы если и ломаются, то лишь для того, чтобы потом стать ещё крепче.

Вспоминает 1995 год, Нефтегорское землетрясение. Одна из самых страшных трагедий в истории острова. Посёлок почти полностью разрушен, сотни погибших.

– Мы тогда всем миром помогали, – вздыхает она. – Принимали беженцев, собирали вещи, деньги. И ведь отстроились потом заново! Поднялись с колен. Потому что Сахалин и сахалинцев так просто не сломить.

Действительно, Нефтегорское землетрясение – страшная, но реальная история. Магнитудой 7,6 балла, эпицентр близ посёлка Нефтегорск. Погибло более двух тысяч человек. Но люди выстояли, выдержали. Отстроили жизнь заново.

Следующая встреча – в маленьком музее на окраине Южно-Сахалинска. Экспозиция посвящена сахалинской каторге и ссылке. Смотритель, Игорь Васильевич, историк, краевед. Рассказывает, показывает чёрно-белые снимки.

– Суровые были времена, – качает головой. – Тысячи людей – политических, уголовных – сосланы на Сахалин. Холод, голод, тяжёлый труд. Многие не выдерживали. Но были и те, кто и в этом аду сумел остаться человеком.

Особенно запомнилась история Антона Павловича Чехова, который в 1890 году посетил Сахалин и написал книгу «Остров Сахалин». Он исследовал жизнь каторжан, собрал огромный материал, который впоследствии повлиял на реформы в пенитенциарной системе России.

– Чехов говорил: Сахалин может стать не только местом наказания, но и местом надежды. Нужно дать людям шанс на исправление. Его книга всколыхнула общество, и многое изменилось к лучшему, – с гордостью говорит Игорь Васильевич.

Третья история – от Николая, молодого сотрудника сахалинского заповедника. Приехал сюда пять лет назад после университета. Влюбился в природу острова, в свою работу.

– Сахалин – он ведь щедрый очень, – говорит Николай, показывая фотографии тайги, рек, скал. – Несмотря на суровость климата, невероятно богатый! Нерпы, косатки, бурые медведи, лососи. А сколько здесь эндемиков – растений и животных, которых больше нигде не встретишь!

С особой любовью рассказывает о сахалинском кабарге – редком подвиде кабарги, обитающем только здесь. Показывает редкие кадры, снятые фотоловушками.

– Их осталось немного, но мы боремся за них, охраняем, изучаем. Для меня они – символ Сахалина. Такие хрупкие с виду, но удивительно стойкие и выносливые.

И дальше – про сахалинскую природу, про свою миссию её защитника и хранителя. Глаза горят, руки то и дело тянутся к картам, фотографиям.

– Я здесь своё место нашёл, – улыбается. – Среди этой красоты, этого величия. Да, трудно бывает. Холодно, неуютно. Но если любишь своё дело, любишь эту землю – всё можно пережить!

Вот они, люди Сахалина. Учителя, историки, экологи. Наследники каторжан и первопроходцев, дети моря и тайги. Упрямые, гордые, сильные духом.