С палубы большого белого парохода доносилась музыка. Базальтового цвета волны тяжело стучали о сваи причалов.
Стоя на холодном, мокром ветру, обдуваемый горькой водяной пылью, Иоганн с тоской и волнением думал о том, что, должно быть, ему уже никогда не доведется увидеть Лину. Кем же останется он в ее памяти?..
Сейчас, сидя в этой комнате и глядя на Ангелику, не испытывая ни малейшего волнения, он спокойно и тщательно продумывал то, как ему следует дальше вести себя с этой девушкой, чтобы привлечь ее внимание и вызвать у нее желание оказать ему покровительство. Это было бы так полезно сейчас! Конечно, фрау Дитмар расписала здесь все мыслимые и немыслимые достоинства Вайса, опекая его, она искренно гордилась им. Но что именно может вызвать симпатии у Ангелики?
Вайс заметил подчеркнутую почтительность, которую проявляли к этой девушке все гости. Даже ее мать, эта властная женщина, заискивала перед ней. И та принимала все это как должное.
Между тем подали десерт. Вайс снова очутился рядом с Ангеликой.
– Как вы находите Лицманштадт? – небрежно спросила Ангелика, как бы только сейчас заметив своего соседа.
– Если вам он нравится, я готов согласиться, что это замечательный город.
– А он мне не нравится.
– В таком случае – и мне тоже.
Ангелика подняла брови:
– У вас нет своего мнения?
Иоганн, смело глядя в лицо Ангелике, сказал:
– Мне кажется, фрейлейн, что вы привыкли к тому, чтобы у вас в доме все разделяли ваше мнение.
– Вы так обо мне думаете?
– Мне так показалось.
– Вы, очевидно, из тех, кто считает, что женщина обязана только аккомпанировать голосу мужчины.
– Но вы не из таких.
– Да, вы правы. Я даже перед самой собой не люблю признаваться в своих ошибках.
– Бисмарк утверждал: «Дураки говорят, что они учатся на собственном опыте, я предпочитаю учиться на опыте других».
– Однако, вы начитанный!
Вайс пожал плечами.
– Книги – хорошие советчики. Но даже тысяча советов не заменяет тысячи пфеннигов.
– Здравая мысль. Вам нравится у нас?
– Я бы мог сказать, что больше всего мне здесь нравитесь вы. Но я этого не скажу.
– Почему?
– Вы оказали мне гостеприимство, и я должен быть благодарен за это фрау Дитмар. Очевидно, она вам говорила обо мне и просила о чем-нибудь для меня.
– Возможно.
– Значит, если б я вам сказал, что здесь вы мне милее всех других, вы сочли бы это за лицемерие.
– А вы, оказывается, довольно прямодушный человек.
– Я рад, если вы это поняли.
– Вы полагали, я способна такое оценить?
– Именно на это я и рассчитывал.
– Но вы видите меня первый раз, откуда эта уверенность?
– Интуиция, – сказал Иоганн.
– А вдруг вы ошибаетесь?
Иоганн развел руками:
– В таком случае, если у меня будут когда-нибудь дети, папа у них – шофер. Только и всего.
– А вам хотелось бы, чтобы их отец был генералом?
– Как прикажете, фрейлейн, – пошутил Вайс.
– Хорошо, – сказала Ангелика, – мы это еще обсудим. – Потом несколько минут спустя произнесла серьезно: – Откровенность за откровенность. Я очень уважаю фрау Дитмар. Есть обстоятельства, по которым я была бы вынуждена выполнить ее просьбу о вас. Вы о них знаете?
Вайс поколебался, потом решился: фрау Дитмар ведь не скрывала это.
– Вас любит Фридрих?
– Теперь? Не думаю. Но фрау Дитмар я люблю, как вторую мать.
– Извините, – сказал Вайс, – но мне бы не хотелось пользоваться…
– Молчите! – приказала Ангелика. – Словом, я, конечно, выполнила ее просьбу. И вот, видите, даже не зная вас, разрешила пригласить к себе в дом. Но теперь я об этом не жалею. Мне так надоели эти нагло лезущие вверх…
– Но я бы тоже хотел получше устроиться, – сказал Вайс.
– Устроиться… – презрительно повторила Ангелика. – Именно устроиться. – Наклоняясь к Вайсу, глядя на него широко открытыми глазами, зрачки которых сузились в черные, угольные жесткие точки, она спросила глухо: – Вы думаете, Фридрих – человек, у которого развита воля к власти? Вздор. Я думаю, он полез в наци только ради того, чтобы спасать своих ученых стариков, вышибленных из университета. Пo-моему, Фридрих – раб науки, человек, испортивший себе будущее.
– А вы? – спросил Вайс.
Ангелика откинулась на стуле, сказала твердо:
– Хотя я не такая красивая, как Ева Браун, я хочу и буду шагать по головам к своей цели.
– Тем более – фюрер сказал, что он освобождает нас от химеры совести, – напомнил Иоганн.
– Да, конечно, – машинально согласилась Ангелика. Добавила насмешливо: – Но я девушка, и вы можете воздействовать на меня менее опасным способом – дайте яблоко!
– Вы действительно такая решительная, как вы о себе говорите?
Ангелика опустила веки.
– Нет, не всегда. Но всегда убеждаю себя, что надо быть решительной во всем.
Когда гости встали из-за стола и расселись в кресла с чашечками кофе в руках, Ангелика увела Вайса на кухню и здесь стала заботливо ухаживать за ним: положила в его тарелку несколько кусков штруделя, а кофе налила в большую фаянсовую кружку, а не в крохотную фарфоровую чашечку, какие были поданы гостям.
Вайс завел разговор о своих сослуживцах. Говорил о грубых нравах в этой среде. Пожаловался, что из зависти к нему – ведь он не просто шофер, а шофер-механик – его сняли с легковой машины, посадили на грузовую. И лучше фронт, лучше погибнуть с честью, чем подобная жизнь среди завистливых, невоспитанных людей, готовых на любую подлость, лишь бы не быть отчисленными в строевую часть.
Ангелика внимательно слушала, и по тем вопросам, какие она задавала, можно было судить, что Иоганн, несомненно, поднялся во мнении фрейлейн Бюхер, которая неспроста с таким заинтересованным видом осведомляется о подробностях его биографии. Нужно ли говорить, что ответы Иоганна полностью совпадали с анкетами, которые ему пришлось заполнять.
Задание Центра искать любые возможности для общения с сотрудниками абвера, найти себе место в его системе Иоганн пока не мог выполнить. Мало того – ему угрожало отчисление в строевую часть, что, по существу, граничило с провалом. И если даже он сумеет со временем удрать из строевой части, его будут искать как дезертира и он окажется непригодным для той работы, на какую был нацелен. Значит, вся его подготовка – сложная, долготерпеливая – окажется напрасной, рухнут надежды, которые на него возлагались. Но сейчас открывалась заманчивая возможность.
Ангелика спросила, есть ли у него друзья.
Вайс сказал печально:
– Был у меня настоящий друг – Генрих Шварцкопф, но он сейчас в Берлине живет, у своего дяди, штурмбаннфюрера Вилли Шварцкопфа. – И добавил осторожно: – Если бы Генрих был рядом, мне жилось бы не так трудно. Кстати, Вилли Шварцкопф однажды позаботился обо мне: по его рекомендации меня взяли в гараж.
– И он снова мог бы дать вам рекомендацию? – поинтересовалась Ангелика.
– Не знаю… Возможно, и дал бы, – с сомнением в голосе сказал Иоганн. – Я ведь человек маленький. Но если Генрих обо мне напомнит, я полагаю, штурмбаннфюрер не откажет ему.
Гости уже расходились, и фрау Дитмар зашла на кухню за Вайсом. Застав молодых людей за дружеской беседой и поняв, что Ангелика готова принять участие в судьбе Вайса, фрау Дитмар положила руку на его плечо и сказала с гордостью:
– Вы, Иоганн, произвели на всех сегодня очень хорошее впечатление. – Обратилась к Ангелике, попросила: – Ты знаешь, я с материнской нежностью отношусь к этому одинокому юноше. Помоги мне его куда-нибудь устроить. Ведь у тебя такие возможности!
Застенчивая улыбка блуждала на лице Вайса. Он опустил голову и потупил глаза, чтобы скрыть их напряженное, выжидающее выражение.
– Я попробую. – Ангелика поцеловала в лоб фрау Дитмар и подала Вайсу руку – тонкую, белую, влажную.
Через несколько дней фрау Дитмар с радостью сообщила, что по просьбе Ангелики полковник Зальц говорил с Шварцкопфами по телефону и те дали благосклонный отзыв о Вайсе. Все его бумаги переданы из центрального переселенческого пункта в службу абвера. И если со стороны гестапо не будет возражений, Вайса зачислят шофером в штаб абвера. Но должно пройти еще некоторое время, пока гестапо даст на это разрешение.
Иоганн отчетливо сознавал, что добровольно сунул голову в пасть гестапо и малейшая неточность в документах или какая-либо оплошность, допущенная им здесь, может стать для него смертным приговором, предваряемым тщательными допросами, пытками…
Обо всем этом он сообщил в Центр.
Но все обошлось благополучно. В этот день Иоганн, как всегда, на рассвете пришел в гараж, чтобы подготовить грузовик к выезду. К нему подошел Келлер и проворчал сердито:
– Ну и ловкий же ты парень! Недурно устроился! – Показал глазами на новенький, только что с завода, БМВ мышиного цвета, с двумя запасными баллонами над багажником и завистливо сказал: – Хозяин у тебя, надо думать, тыловой чиновник…
Но Келлер ошибся.
11
Майор Аксель Штейнглиц начал карьеру разведчика еще до Первой мировой войны. Сын небогатого крестьянина, он стыдился своего низкого происхождения и поэтому с особой настойчивостью стремился занять достойное место в офицерском корпусе, где профессия шпиона тогда еще не считалась почетной, несмотря на особое благоволение Генерального штаба к представителям этого рода службы.
Однажды Штейнглица оскорбили в офицерском клубе, и он вызвал обидчика на дуэль, но тот отказался принять вызов, объяснив, что для чести прусского офицера унизительно драться с человеком, никогда открыто не обнажавшим оружия.
Война и особенно послевоенные годы изменили положение. Профессия шпиона оказалась расцвеченной всеми романтическими цветами героизма. О «черных рыцарях» много писали, ими восхищались, создавали о них легенды, стремились увлечь представителей «потерянного поколения» подвигами тайной войны.
Штейнглиц не попал в тот список рассекреченных шпионов, которым правительство рейха предоставило широкую возможность для безудержной рекламы. Он проявил себя с лучшей стороны, выполняя различные тайные поручения. Но, находясь в рядах специальной службы, на многие годы был вынужден расстаться с офицерским мундиром. Только теперь, когда Гитлер начал поход на Европу, Штейнглиц вновь надел мундир, получил повышение в звании и должность, которая давала ему некоторую независимость, значительные средства и открывала самые соблазнительные перспективы в будущем.
Канарис, начальник абвера, хорошо знал Штейнглица, его слабости и его сильные стороны.
Слабостью Штейнглица была тщеславная жажда добиться признания высшего офицерского корпуса. Сильной стороной – готовность на любую низость ради этого. Сюда следует добавить огромный опыт и дерзкое умение добиваться цели любыми способами, коллекция которых была у него уникальной и проверенной на многих людях, ушедших в небытие при обстоятельствах весьма загадочных.
Став шофером майора, Иоганн в первые же дни усвоил одно: этот вылощенный человек с редко мигающими, совиными глазами и сухим, почти безгубым лицом, не разрешающий себе ни одного лишнего движения, – сейчас для него и самая большая опасность, и самая большая надежда.
Подражая Канарису, Штейнглиц говорил мягко, тихо, вкрадчиво, стремясь следовать любимому изречению своего шефа: «Человек примет вашу точку зрения, если вы не будете раздражать его, только тогда он может оказаться благоразумным». Сам Штейнглиц был не способен самостоятельно выработать точку зрения на что-либо. Сила его убежденности заключалась в отсутствии каких-либо убеждений. Его жизненный опыт профессионального шпиона подтверждал, что во все времена истории Германии люди его профессии составляют особую касту и, какие бы политические изменения ни происходили в стране, кто бы ею ни управлял – Гогенцоллерны, Гинденбург, Гитлер, – военный генералитет и кадры профессиональных разведчиков сохраняются в священной неприкосновенности.
Полученные им задания Штейнглиц разрабатывал с педантичной скрупулезностью, применяя системы планирования, которые он тщательно изучил в архивах уголовной полиции. Методику и приемы операций он заимствовал из практики наиболее выдающихся профессиональных преступников.
За спиной у Акселя Штейнглица было несколько мастерски совершенных убийств. Но он не знал ни цели этих убийств, ни того, кто были его жертвы. Да и не интересовался этим. Он занимал тогда незначительную должность и, по указанию тех, кто занимал высшие должности, дисциплинированно выполнял задания. Он работал, чтобы завоевать такое положение, которое позволило бы ему давать указания другим. И он достиг такого положения – правда, в довольно зрелом возрасте. Но карьера его была омрачена обстоятельствами, свидетельствующими, что одного профессионального усердия для успешной шпионской деятельности все-таки недостаточно.
Угрюмое четырехэтажное здание № 74/76 по улице Тирпицуфер в Берлине, где размещался абвер, Аксель Штейнглиц почитал храмом всевышнего, храмом властелина шпионажа империи, каким не без основания считал Канариса, тайного покровителя убийц Карла Либкнехта и Розы Люксембург. В годы Первой мировой войны, когда Канариса арестовали в Италии как немецкого шпиона, он ловко задушил тюремного священника и в его одежде совершил побег. Седовласый, краснощекий крепыш, демократически общительный, болтливый, с манерами избалованного барина, афиширующего свои чудачества и трогательную любовь к домашним животным, коллекционирующий произведения искусства, любитель музыки, нежный семьянин, он отечески и с полным знанием дела наставлял своих агентов в искусстве умерщвления людей. Он ценил в агентах профессиональную вышколенность и недолюбливал тех, кто был склонен к самостоятельным решениям, чем бы они ни диктовались.
Но, кроме абвера, иностранным шпионажем усиленно занимались еще и гестапо, служба безопасности, так называемая СД, и агентура Риббентропа.
Гитлер поощрял существовавшую между ними конкуренцию, но особо покровительствовал гестапо.
Аксель Штейнглиц получил от Канариса задание отправиться в Англию и похитить портфель с документами у курьера английского министерства иностранных дел. Сделать это было нужно, когда курьер покинет машину с охраной и войдет в здание министерства. Портфель будет на стальном браслете закреплен на левой руке курьера.
Изучая обстановку, где предстояло совершить операцию, Штейнглиц заметил, что этим же занимается человек, лицо которого ему показалось знакомым. Небольшое усилие памяти – и он вспомнил, кто этот человек: видел его фотографию в картотеке тайной уголовной полиции. Шерман – мелкий мошенник, шумно прославившийся зверским убийством своей любовницы.
Штейнглица глубоко оскорбило такое недоверие шефа, направившего в качестве его дублера это ничтожество.
В Британской публичной библиотеке он вырвал из старого комплекта «Фелькишер беобахтер» страницу с репортажем о суде над Шерманом и его портретом. Вложил в конверт вместе с запиской, из которой можно было узнать, что в Лондоне скрывается этот немецкий уголовный преступник, и отправил по почте в Скотленд-Ярд.
Задание Штейнглиц выполнил.
В вестибюле министерства иностранных дел он дождался курьера и вскочил вслед за ним в служебный лифт, успев захлопнуть дверь перед носом сопровождающего. И здесь, в кабине лифта, убил курьера ударом кастета в висок, разрезал специально изготовленными клещами-кусачками цепочку, которой портфель был прикреплен к стальному браслету на запястье курьера, а затем благополучно вышел из министерства.
В тот же день он вернулся в Берлин, на Тирпицуфер, № 74/76.
Аксель Штейнглиц рассчитывал, что получит повышение по службе, надеялся и на крупное денежное вознаграждение, но все обернулось иначе: победа оказалась его самым крупным поражением.
Еще возглавляя прусскую тайную полицию, Рейнгард Гейдрих завязал надежные связи с английской полицией; став начальником службы безопасности – СД, он не только не утратил этих связей, но и развил их на новой основе.
Оказывается, Шерман был доверенным агентом гестапо и задание получил от самого Гиммлера. Англичане сообщили Гейдриху о провале Шермана, и тот догадался, чья это работа.
