Мышь злится. Пыхтит как паровоз, пытаясь выкрутиться из моих рук. Но всё бесполезно.
– Отпусти меня, придурок! Псих!
– Поцелуй.
– Ну хорошо, хорошо! – встряхивает она головой. – Только пообещай, что отпустишь, если поцелую! В щеку!
Мои губы сами собой расползаются в улыбке.
– Обещаю.
– Поклянись!
– Клянусь.
– А что мне сделать, чтобы ты навсегда от меня отстал?!
– Пригласить в гости, когда у тебя дома никого не будет.
– Ты точно ненормальный, если думаешь, что это когда‑нибудь произойдёт. У тебя с головой не в порядке!
– Неужели я настолько плох?
– Хм, давай подумаем. Сначала ты мне хамил прямо на уроке, потом украл мой телефон, потом ты его вернул, но украл мои фотографии, чтобы шантажировать меня ими, сейчас ты насильно лапаешь меня в подъезде… Да, черт возьми, ты очень плох! Ты ужасен!
Смеюсь.
– Ты ведь можешь на меня повлиять, Мышь.
– Интересно, как?!
– Один поцелуй, и я стану шёлковым мальчиком. Чем больше будешь целовать, тем меньше я буду тебя доставать. Договорились?
– Ты сумасшедший…
– Лично я могу здесь всю ночь с тобой стоять. Мне нравится.
Обнимаю её крепче, зарываясь носом в охренительно пахнущие волосы.
– Хорошо, хорошо! – дёргается в моих руках Мышь. – Один поцелуй в щеку, и ты от меня отстаёшь!
– На сегодня.
– Навсегда!
– Навсегда не получится.
– Тогда хотя бы фотографии мои удали!
– Неа.
Отчаянно стонет, закинув голову вверх.
Смотрю на её губы, борясь с диким желанием снова впиться в них.
– Целуй, Мышка. У тебя нет вариантов. Торг неуместен. Сопротивление бесполезно.
Смотрит обиженно. Часто дышит. Но встаёт на носочки и тянется к моей щеке. Я любезно наклоняюсь и подставляю её ей.
Касается губами осторожно. Тихонько чмокает. И от щеки по всему моему телу разливается офигенно приятная истома. Я зажмуриваюсь и улыбаюсь шире:
– Ка‑а‑айф… Хочу ещё.
Сам прижимаюсь щекой к её губам. Она отворачивается.
– Нет, я уже поцеловала, ты же обещал…
– Ну что тебе, жалко? Ещё один разочек?
И она целует снова! Так же робко и осторожно. И снова по венам течёт расплавленное тепло…
– Ещё…
– Нет, всё, хватит!
– Ну пожалуйста…
– Нет!
Обхватываю пальцами Мышкин подбородок и прижимаюсь к губам, так же нежно, как мгновение назад она к моей щеке.
И мне тут же прилетает звонкая плюха. Отшатываюсь назад, смеясь.
– Какой ты мерзкий обманщик! Я так и знала, что нельзя тебе доверять! Ты обещал! Врун! Трепло!
Отталкивает, пока я ржу, сбегает из‑под лестницы, несётся вверх по ней.
Я прислоняюсь спиной к стене и слушаю её шаги. Не могу перестать лыбиться, из‑за чего прокушенная Мышкой губа снова начинает кровить.
Слышу, как наверху хлопает дверь. Ну всё, она дома. Мышка в норке. Значит, третий этаж…
Слизываю кровь с губы, прикрываю глаза, улыбаюсь. Я нравлюсь тебе, Танечка. Как бы ты ни брыкалась, это чувствуется. И ты мне нравишься. Очень.
Кто знает, может, это всё надолго…
А твоего пи*ора на мерине мы как‑нибудь нейтрализуем.
Выхожу на улицу, там всё ещё адски холодно. Но мне теперь на это пох*й. И даже от необходимости идти домой уже не так выворачивает. Мышкины поцелуи забрались под кожу и греют. Кайф.
Втыкаю наушники и шагаю, хрустя кроссами по снегу. Красивые улицы центра постепенно сменяют мрачные закоулки моего района. Но сегодня мне на это насрать. У меня шикарная новая игрушка. Всё остальное отходит на задний план.
Захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, включаю фонарик на телефоне, потому что не видно ни черта. Кто‑то опять спи*дил лампы. Руки бы поотрывать.
Нахожу в темноте свою дверь, прислушиваюсь. Вроде тихо. Вставляю в скважину ключ, проворачиваю, захожу.
В нос бьёт запах перегара, чужого тошнотворного пота и грязных носков. Значит, она снова не одна. Интересно, кто на этот раз?
Стягиваю куртку, разуваюсь, включаю в кухне свет. На столе пустая бутылка из‑под дешёвой водки, грязные тарелки с размазанными по ним остатками салатов. Которые тоже источают мерзкий запах. Видимо, уже успели прокиснуть. Меня тянет блевать.
Захожу в комнату, не включая свет. Эта шлюха голая, вырубилась верхом на каком‑то мужике. Блять. Хочется уе*ать ей. Подойти и свернуть шею. Отсидеть потом лет десять‑пятнадцать, но только не видеть больше никогда её голой на чьём‑то вонючем члене.
Врубаю свет. Они морщатся, перекатываются, пряча морды в подушки, но не просыпаются.
– Подъем! – рявкаю я.
Мать шевелится, кое‑как перемещается в сидячее положение, светя своими обвисшими сиськами. Потом наконец соображает, что не мешало бы прикрыться.
– Ой, Толя, оденься, Серёжа пришёл. А ты чего так рано сегодня? – едва ворочая языком, спрашивает она меня.
Рано, блять. Двенадцать ночи.
– Толя, оделся и съ*бался нах*й отсюда, – понизив голос, чтобы не слышали соседи, цежу я. Стены у нас картонные.
Толя оказывается огромной жирной тушей. Поднимается, как гора, на материном разложенном диване, щурится, разглядывая меня. Чешет свои волосатые яйца.
Отвратительный, с заплывшей рожей, воняет на всю квартиру, как ей не противно с таким?*
– Это твой отпрыск, что ли? Чё борзый такой? – басит это чмо.
Начинаю закипать:
– Ты в курсе, что она замужем? Оделся и пошёл нах*уй отсюда, я сказал!
– А ну замолчи! – Мать встаёт с постели, накидывает на себя халат, завязывает вокруг талии пояс. – Тебя не касается моя личная жизнь, сколько раз говорила – не лезь! Я для того тебя растила, чтобы ты теперь мне всё портил?!
– Шлюха, – цежу я. – Отец скоро выйдет, как ты ему в глаза смотреть будешь?!
– Да как ты смеешь! – взвизгивает мать. – Твой отец сам сделал выбор, когда сел! Я его ждать не обещала!
– А что ты ему обещала? Со всем районом перетрахаться?! Чё уставился, козёл, я сказал, одевайся и вали отсюда!
– Пасть свою завали, щенок, не дорос еще мне указывать.
Достаю отцовскую монтировку из‑под своего дивана.
– Давай проверим, дорос или нет.
Боров наконец соизволяет натянуть трусы, поднимает свою тушу с дивана и идёт на меня.
– А ну отдай, детям такие штуки не игрушка.
– Ты своих детей воспитывай, урод. А меня и мать оставь в покое.
Предпринимает попытку отобрать у меня монтировку, но я замахиваюсь и бью ему по рёбрам. Толя сгибается пополам, корчится от боли, а я опускаю монтировку ещё разок, поперёк его жирной спины, добавляя острых ощущений.
Мать визжит, вцепляется сзади в мою толстовку, пытается оттащить назад. Я быстро выкручиваюсь из её рук, но чёртов боров, воспользовавшись заминкой, успевает схватить меня за щиколотку и повалить на пол.
И в тот же миг на меня начинают сыпаться удары. Такое ощущение, что сразу отовсюду. В голову, в печень, в живот. Вспышки адской боли ослепляют, а потом я отрубаюсь.
10. Над пропастью
Не понимаю, как так вышло, что всего за несколько дней моя жизнь из нормальной и привычной, подчинённой строгому порядку, превратилась в полнейший неуправляемый кошмар. Ощущение такое, будто я вишу над пропастью на очень тонкой ниточке, которая в любой момент может оборваться. И я полечу вниз, на дно этой пропасти, и разобьюсь там вдребезги. Самое страшное, что конец ниточки находится в руках человека, которому совершенно плевать на мою судьбу. В руках Сычёва. Подонок играет с ней, наматывает на палец, щёлкает рядом ножницами, дразня и запугивая меня, доводя до исступленного отчаяния. Для него это всего лишь забава, игра, а для меня – моя драгоценная жизнь. Репутация. Честь. Будущее.
Но Сычёв слишком ограничен, слишком безнравственен, слишком жесток, чтобы понять это. Он без зазрения совести перережет нитку и отправится дальше со своей фирменной наглой ухмылкой на губах. Забавляться с другими, развлекать себя как‑то иначе. И ничего даже не дрогнет у него внутри…
Возможно, я утрирую. И не всё так страшно. Возможно, Сычёв не до такой степени подонок. В чём, конечно, я очень сомневаюсь. Как подумаю, что мои фотографии разойдутся по школе… От ужаса начинает тошнить.
Я всегда, с самого детства мечтала стать учителем. А сейчас моя мечта оказалась в руках отморозка с сомнительными намерениями. Сычёв может с легкостью уничтожить её всего парой движений пальцев по экрану своего телефона.
Кто же позволит мне работать с детьми после такого скандала? Если только переехать в другой город… А если узнает отец? Как он станет смотреть на меня после этого? Я же навсегда останусь в глазах папы непроходимой наивной дурой. И до конца своих дней он будет просчитывать и контролировать каждый мой шаг.
А может и прав отец. Не могу я ещё сама о себе позаботиться, раз уж попала в такую чудовищную ситуацию.
Но этот псих Сычёв ведь абсолютно неуправляемый!
Я понятия не имею, что от него можно ожидать. И боюсь его. Хоть и стыдно это признавать, но я правда его очень сильно боюсь. Он же ненормальный совершенно!* И это ещё не вся моя боль.
Сильнее всего меня убивает реакция собственного организма на действия этого гада.
Понятия не имею, в чем причина. Может, у меня тоже какое‑то психическое отклонение? Или всё дело в адреналине, который вырабатывается от натиска подонка?
Не знаю. Но я ещё никогда и ни с кем не испытывала подобных эмоций.
Когда Сычёв поцеловал меня вчера силой возле подъезда… это было… как взрыв. Я словно закипела вся изнутри и расплавилась, стекла к его ногам. Словно снова потеряла всякую связь с реальностью. Забыла даже, как ненавижу гада, в тот момент.
Его губы были такими… мягкими. И тёплыми. Очень уверенными. Настойчивыми. Вкусными…
До Сычева я целовалась лишь с Женей. Но никогда не любила это сомнительное занятие. Думала, что я ненормальная. Чересчур брезгливая. Ну вот эти слюни чужие, пусть даже принадлежащие рту моего жениха, они совершенно не вдохновляли меня! Не понимала, как другие ещё получают какое‑то удовольствие от подобных вещей? Это казалось дикостью.
А у Сычёва никаких слюней во рту не было. Или я не заметила их, находясь в состоянии аффекта, не знаю. Но с ним всё было по‑другому. С ним было очень… круто. Непередаваемо…
И это так бесит меня!
Не должна я вспоминать этот дурацкий поцелуй с такими эмоциями! Я должна испытывать отвращение! Омерзение, гадливость! И ничего больше!
Но, как бы мне этого ни хотелось, отвращения я не испытываю. Нет ни гадливости, ни омерзения. Зато есть кое‑что другое. Нечто очень тёмное. Опасное. Запретное. Манящее. Будоражащее. Острое. Очень острое… То, что заставляет меня вновь вспыхивать томительным огнём от одних лишь только воспоминаний. То, что обязательно уничтожит меня, сотрёт в порошок, расщепит на атомы, если я хоть на секундочку позволю этому чувству завладеть собой…
– Танюш, я припаркуюсь здесь, ты не возражаешь? Дальше такие колдобины на дороге, у меня низкий клиренс, боюсь повредить машину. Тебе совсем немного тут пройти пешком.
