Ее темные волосы слиплись от пота, на лбу выступили капельки влаги.
Ей двадцать. Сестра должна быть самой сильной ведьмой в округе. А она лежит здесь, худая, как тень, и стонет сквозь сон.
– Нет… отстань… не надо… – бормочет, и ее пальцы судорожно впиваются в одеяло. Где-то там, внутри, она снова сражается с тем, что должно ей подчиняться.
Я аккуратно протираю ее горячий лоб, шею. Кожа под пальцами обжигает. Вдруг ее веки вздрагивают. Из-под ресниц просачивается тонкая струйка того самого мертвенного лунного света. Я инстинктивно отдергиваю руку. Свет мерцает и гаснет, так и не разгоревшись. Снова.
– Проклятие, – хрипит она, открывая глаза. Они мутные, полные боли и усталости. – Опять.
– Ничего, – говорю тихо, снова прикладывая тряпицу. – Просто дурной сон.
– Это не сон, Мара, – Ясна смотрит на меня, и в ее взгляде столько отчаяния, что становится трудно дышать. – Это оно. Оно шевелится. Чешется изнутри. Как будто тысячи муравьев бегают по костям. Оно хочет вырваться, а я… я не могу его удержать. Или выпустить. Я не знаю.
Она сжимает виски, ее тело снова сковывает мелкая дрожь. Я знаю, что будет дальше.
Ночные кошмары, от которых она просыпается с криком, а на стенах остаются следы инея.
Лихорадка, что выжигает ее изнутри. Случайные всплески, от которых вчера засох цветок на окошке. Десять лет…, а Ясна до сих пор не может совладать с этой силой.
– Помнишь, мы с тобой мечтали уйти к южным морям? – пытаюсь отвлечь ее, глажу влажную ладонь сестры. – Говорили, что будем жить в белом домике и целыми днями слушать шум волн.
Ясна слабо улыбается, но улыбка вымученная.
– Это ты мечтала. Я… я хотела быть сильной. Чтобы меня все уважали. Боялись.
– И чего? – не сдерживаюсь я. – Добилась?
Она отворачивается к стене.
– Уходи, Мара. Не смотри на меня так.
«Так» – это с жалостью. А она ненавидит жалость больше всего на свете.
Я выхожу из душной горницы на улицу, вдыхаю полной грудью. Воздух ненамного свежее, но хотя бы нет этого запаха бессилия и отчаяния.
Мне восемнадцать. Вся деревня шепчется, что пора бы уже найти себе пару, выйти замуж. Аня из соседнего дома уже двоих родила.
Но мысли мои не о местных парнях. Они… о другом.
Вчера мне снова приснился Он. Непонятный мужчина. Не из нашей стаи. Сильный. Его лица я не вижу, только ощущаю.
Спину. Широкую и надежную. Руки, которые могут быть и нежными, и жестокими. Во сне он подходит ко мне сзади, обнимает, и его губы касаются моего плеча.
А потом… жар. Странный сладкий жар разливается по всему телу, заставляет сердце биться чаще.
Я просыпаюсь вся мокрая, с пульсацией в самых сокровенных местах. Мне стыдно. И безумно интересно.
Иду к реке. Здесь, в нашем тихом затоне, никого нет. Вода темная, прохладная. Я скидываю платье и захожу в воду. Мурашки бегут по коже. Погружаюсь с головой, пытаясь смыть с себя запах больной сестры и остатки того стыдного сна.
Но вода не помогает. Она ласкает кожу, как прикосновения того незнакомца из сна.
Течет между грудями, обвивает бедра. Я прислоняюсь спиной к прохладному камню, закрываю глаза.
Кончиками пальцев невольно провожу по своему животу, чуть ниже. Туда, где томится тот самый теплый, влажный комок желания. Я представляю те руки. Грубые. Его руки.
Слышу низкое похотливое рычание.
Резко распахиваю глаза. Что со мной? Это неправильно. В это время, когда сестра мучается…
Выбираюсь на берег, дрожа, но уже не от холода.
Тело мое живет своей собственной жизнью. Оно хочет, требует чего-то, чего я не понимаю. Жаждет свободы. Не той, о которой я кричала в детстве – убежать, спрятаться. А другой. Телесной. Жаркой.
Возвращаюсь домой. Из горницы доносится приглушенный плач. Я останавливаюсь у двери, не решаясь войти.
– Мамочка, я не могу… – слышу сдавленный голос Ясны. – Больно… оно меня съест заживо…
– Тс-с, детка, – голос матери тихий, усталый. – Нужно просто потерпеть. Сила сама найдет дорогу. Ты должна принять ее.
– Я не хочу! – внезапно вскрикивает Ясна, и стекло в оконце звенит. – Я передумала! Заберите ее обратно!
Отступаю от двери. Сердце бешено колотится. Она передумала. Та самая Ясна, что горела от восторга, теперь умоляет избавить ее от дара.
Поворачиваюсь и ухожу прочь. Далеко. К лесу.
Я бегу, чувствуя, как моё собственное тело, живое, полное непонятных желаний, отвечает каждым мускулом. Оно мое. Только мое. И я ни за что не отдам его никому. Ни богине, ни сестре, никому!
Стою, переводя дыхание, под ликом полной, ледяной луны. Её безжизненный серебряный глаз глядит на меня свысока.
И будто бы улыбается…
Глава 4
Мара
Воздух трепещет от напряжения. Давно не мыли полы в большом доме и не вытряхивали ковры с такой яростью. Мать сбивает с ног всех на пути, ее голос звенит, стальной и жесткий.
– Мара! Не стой столбом, подмети у порога! Они уже у Черного ручья, я чую их шерсть в воздухе!
Вяло вожу метлой у входа, смотря, как по деревне носятся ребятишки с охапками полевых цветов. Весь этот переполох из-за соседей.
Стая с севера, с каменистых холмов. Их альфа со своим выводком. Переговоры о границах, охота, пир. Скука смертная.
– Нашла, где глаза прятать, – подходит Ясна. Она бледна, но щеки горят лихорадочным румянцем. На ней наше лучшее платье, и волосы убраны с необычной тщательностью. – Ты хоть бы прическу поправила. Выглядишь как чучело.
– Мне не на кого охотиться, – огрызаюсь я, но все же непроизвольно провожу рукой по волосам.
– Это не просто охота, – ее голос становится тише, с придыханием. – Говорят, его сын… наследник… Он будет с ними.
А, вот оно что! Вся эта суета не для старых волков. Для молодых. Чтобы пары сложились, метки проявились. У меня в животе неприятно холодеет. Я не хочу ничью метку. Не хочу, чтобы кто-то меня «чуял».
Внезапно собаки поднимают лай у околицы. Музыка смолкает. Все замирают, вытягивая шеи.
Они входят в деревню. Не спеша, с достоинством. Впереди их альфа – седой, как лунь, с лицом, изборожденным шрамами. За ним его воины. И потом… он.
Сын. Наследник. Его зовут Вук.
Вдох застревает в горле.
Он не просто красив. Он… дикий. Высокий, на голову выше любого из наших парней, плечи такие, что кажется, он может снести дверной косяк, просто пройдя сквозь него.
Рубашка натянута на грудные мышцы, обтягивает сильные напряженные руки. Сын альфы движется с небрежной, расслабленной грацией абсолютного хищника, который знает, что сильнее всех в этой роще.
Его волосы, темные, почти черные, спадают на лоб непослушными прядями.
И глаза. Они медленно скользят по собравшимся, оценивающе, без тени подобострастия.
Взгляд тяжелый, золотисто-янтарный, полный такой немой, животной силы, что по моей спине бегут мурашки.
Этот взгляд скользит по мне. Останавливается.
Время замирает. Шум деревни уплывает куда-то далеко, превращаясь в глухой гул.
Я не могу отвести глаз. Чувствую, как по щекам разливается жар. Как учащенно бьется сердце, посылая кровь быстрее бежать по венам.
Где-то в самой глубине, внизу живота, сжимается что-то теплое и тревожное, знакомое по моим порочным снам.
Оборотень не улыбается. Просто смотрит. Его ноздри чуть вздрагивают, он неглубоко, по-звериному втягивает воздух, будто принюхивается.
И я знаю, с абсолютной животной уверенностью – он чует меня. Мой запах. Мой внезапный испуг и странное предательское возбуждение.
Ясна рядом со мной замирает, выпрямляется, подставляя солнцу свое бледное прекрасное лицо. Сестра ждет, что его взгляд найдет ее. Избранницу. Ведьму.
Но его взгляд все еще прикован ко мне. В хищных глазах молодого волка мелькает искра интереса. Любопытства. Охоты.
– Ну что, – шепчет мне на ухо мать, появившись словно из-под земли. – Я же говорила, жених хоть куда. Смотри, как на Ясну смотрит.
Я отрываюсь от его взгляда, с силой выдыхая. Мать слепа. Она видит то, что хочет видеть.
– Он не на Ясну смотрит, – вырывается у меня хриплый шепот.
Мать фыркает.
– Не неси чепухи. Кому ты такая нужна? Дикарка необузданная. Ты даже волчицу свою пробудить не можешь. А Ясна… она ведьма. Честь для любой стаи. Надеюсь, он почувствовал в ней пару.
Тем временем гостей уже окружают. Отец обнимает старого альфу. Вук, наконец, отводит глаза, чтобы обменяться с ним формальным кивком.
Но я все еще чувствую на себе жар его взгляда.
Сестра делает шаг вперед, грациозно склоняя голову.
– Добро пожаловать в нашу деревню. Я Ясна.
Его взгляд скользит по ней, вежливый, безразличный.
– Вук, – отзывается голосом низким, с хрипотцой, что заставляет все мои внутренности сжаться. – сын Любомира.
Потом его глаза снова возвращаются ко мне. На мгновение. Молниеносно. Но этого достаточно.
Я отступаю назад, в тень дома, прислоняюсь спиной к прохладным бревнам. Руки дрожат.
Вдруг осознаю каждую клеточку своего тела. Каждый удар сердца. Каждый легкий, предательский, влажный след на внутренней стороне бедер.
Он здесь. Он не сводит с меня глаз. И этот немой тяжелый взгляд обещает что-то такое, от чего перехватывает дыхание и кружится голова.
Что-то опасное. Неприличное. И я не знаю, боюсь ли я этого… или хочу больше всего на свете…
Глава 5
Мара
Охота. Не та, что во сне, с жаром и ладонями на коже, а настоящая, шумная, пахнущая псиной и потом.
Стаи смешались, и воздух трещит от напряжения.
Молодые волки, уже в облике, мечутся у кромки леса, рыча, скуля от нетерпения. Их звериная сущность рвется наружу, подчиняясь древнему зову.
Я стою в стороне, сжимая в руках лук. Мое оружие. Человеческое оружие. Пальцы впиваются в гладкое дерево.
– Ты в своем уме? – Ясна шипит мне на ухо, ее глаза, все еще уставшие, полны раздражения. – Все перекинулись, а ты как кукла на веревочках! Опозоришь нас перед гостями!
– Не опозорю, – отвечаю я, и голос мой звучит чужим, твердым. – Я пойду так.
Она фыркает и отворачивается, растворяясь в толпе оборотней. Ее собственная сила, та, что должна была сделать ее королевой, сегодня спит.
А моя плоть жива и требует действия.
Вожак северной стаи, седой Любомир, подает сигнал. Гонг звериного рева сотрясает воздух.
Стая срывается с места, уносясь в чащу, оставляя за собой облако пыли и хвои. Я бегу за ними. Не так быстро, но упрямо. Ноги, привыкшие к долгим одиноким прогулкам, легко находят тропу.
Сквозь ветки вижу его – Вука. Он бежит впереди всех, огромный черный волк с ярко-желтыми глазами. Его спина, широкая и сильная, напряжена. Он сама охота.
Отстаю, сворачиваю в сторону, туда, где знаю каждую кочку. Стая гонит кабана напролом, с шумом и гамом.
Я же помню старое русло ручья, заросшее колючкой. Туда загнанный зверь рванет инстинктивно, ища спасения в узком проходе.
Сердце колотится. Но не от страха, а от азарта. Продираюсь сквозь заросли, ветки хлещут по лицу. Вот и сухое русло. Приседаю за валуном, натягиваю тетиву. Дыхание ровное, руки не дрожат. Да, я не волчица. Но тоже кое-что умею!
