– Я вовсе не Анна, – шепнула она ему на ухо. Алексей недоуменно отстранился и посмотрел на нее в упор. Их взгляды пересеклись и зацепились. – На самом деле, я «надежда».
Девушка тут же рассмеялась задорным смехом, конец которого, увы, вновь омрачил малопродуктивный кашель. Ей даже пришлось отдать свою сигарету Алексею.
– А, надежда, в смысле, компас земной? – уточнил каламбур Анны Пекарев, когда приступ стих.
Он смачно затянулся ее сигаретой, разместив свою за ухом, и принялся дожидаться ее ответа. Девушка не возражала – на сегодня она явно «накурилась». После приступа кашля она сидела как-то отстраненно. Лишь редкие затяжки позволяли Пекареву на мгновение выхватывать ее бледное лицо из мрака. Она смотрела куда-то в одну точку, думая о чем-то своем.
– Анна, все в порядке? – уточнил на всякий случай Алексей, докурив сигарету. Бычок подхватил Борис и затушил с шипением о раковину.
– Нет, Алексей, не все в порядке. Я умираю, как вы могли догадаться.
– Можно на ты, кстати. Плохо, что умираешь.
– Нет, вовсе нет, – на удивление бодро ответила на это Анна. – Единственное, что во всей этой истории плохо, так это то, что я не успею заразить больше народа.
– Заразить?
– Надеждой, Лешенька. Заразить надеждой.
– Надеждой, на что?
– Просто надеждой. Она не нуждается в конкретике. Каждому в жизни нужны две вещи – надежда и любовь. Любить всех мне не позволяет мой диагноз. Я та еще зараза, знаешь ли. – Она печально улыбнулась. Алексей не увидел, но почувствовал это. – Характер испортился, когда я поняла, что уйду гораздо раньше своих коллег, сверстников, родителей, братьев и даже тех, с кем пела на этом сараном клиросе.
– Ого, – присвистнул Алексей. – Как-то ты грубовато о церкви. А мне показалось…
– Что я святая? – Девушка вновь прыснула, но рассмеяться себе не позволила. – Нет, Леша, я далеко не ангел. Уже говорила тебе. Может быть, у меня за плечами и находится сильный покровитель, но себя саму я с ними не отождествляю.
– Тогда, почему ты решила дарить людям надежду? И в чем она эта надежда? Как с нею вяжутся давешние котлеты и компот?
– Я умираю, Алексей. – Повторила девушка. – И они это знают. Они тоже смертники, это уже знаю я. Мы с ними на равных – всё друг о друге знаем. И я даю им возможность успеть поухаживать за мной. А заодно выйти за рамки, которые они сами себе установили. Я придумываю для них индивидуальные задания, позволяю сделать то, что в повседневной жизни они делать боялись или не могли по каким-либо соображениям. Ты будешь удивлен, но существуют люди ни разу не воровавшие котлет из маминой кухни, не съедавшие корочку свежего хлеба по пути домой, не сбегавшие с уроков, не курившие в бельевых, не занимавшиеся сексом в пикантных местах… Примеров маленьких человеческих безумств уйма. Тех самых безумств, которые и делают нас людьми. Людьми, понимаешь? Не биороботами, беспрекословно выполняющими чьи-то установки и правила. Большая часть неизлечимо больных людей сожалеют не о том, что мало заработали денег или не построили идеальные отношения со своими половинками. Они сожалеют об упущенных мелочах. О том, что и делает нас нами. Я же даю им понять, что в том мире, куда мы все направимся в скором времени, нет места абсолютным понятиям. В нем нет добра и зла в чистом виде, нет черного и белого, нет любви и ненависти. Все это относительно. Все эти клише, что навязывает нам мир, помогают нам строить общество, но абсолютно бесполезны там, куда мы уходим. Они не приближают нас к богу, а лишь отдаляют от него.
– Ты веришь в бога?
– Все верят.
– Поспорил бы.
– Именно поэтому и спорят.
– Если бог есть, такой всесильный и всевластный – сущность, которая вообще ни в чем не нуждается, зачем ему создавать нас, людей? Капризных, безрассудных, бунтарей, самодуров, идиотов, в конце концов.
– Он нас не создавал. Мы и есть Он.
– О как. Масштабное расщепление личности? Божественная шизофрения?
– Называй, как хочешь – Он точно не будет в обиде.
– Почему?
– Сарказм и юмор тоже Он придумал.
– Вернемся к сути. Я не вижу логики в твоих словах.
– Напротив, все предельно логично. Он создал жизнь и нас, чтобы постичь эту самую жизнь на опыте. На нашем опыте.
– Постичь жизнь на опыте? Разве богу не достаточно просто знать, какого это быть живым?
– Знать о жизни и прожить ее – не одно и то же.
– Интересная точка зрения, но откуда ты все это…
– Я там уже была, Алексей. Много раз. И раз за разом меня оттуда вытаскивали.
– И что же ты там видела?
– Видела? – Она, кажется, покачала головой. – Видела – не то слово – чувствовала. Понимала. Принимала и транслировала в этот мир.
– И что же ты там чувствовала?
– Тоже, что и ты.
– Ох, надеюсь, не это, – честно признался Пекарев, вспомнив страшные кошачьи глаза демона Аарона.
– Значит, мы видели разные изнанки бытия.
– Разные?
– Да. Ты плохой человек Здесь, поскольку Там, тебя удерживают насильно.
– Кто?
Алексей напрягся. Разговор приобретал опасный характер. Признаваться в том, что ему при смерти мерещится бесовщина всякая, край как не хотелось. С другой стороны, Анна говорила столь уверенно, что складывалось впечатление, будто она знала наверняка – ее истина единственная верная.
– Думаю, ты и сам знаешь, кто тебя «Там» держит за яйца.
– То есть, у тебя уже готов ответ на вопрос, что было раньше, курица или яйцо?
– Ты о чем? – не поняла мысль Анна.
– Ну, ты говоришь, что меня «Там» держат, эм…
– За яйца, я помню, что говорила. Причем тут курица?
– Ну да. Так вот, ты говоришь, что я плохой «Тут» потому что на меня влияют «Там». Не думаешь ли ты, что дело может обстоять иначе – меня «Там» держат за эти самые исключительно потому, что я «Тут» плохо себя веду.
– А почему ты себя плохо ведешь?
– Не знаю.
– Ты плохой?
– В некотором роде.
– А в каком роде ты хороший?
– В смысле?
– В прямом. Мы все в чем-то хорошие. Даже Гитлер, поговаривают, нет-нет, да пейзажи рисовал.
– Не знаю.
Алексей призадумался. Он действительно не видел сейчас в своей жизни ничего хорошего. Ни до своего триумфа, как писателя, ни тем более после.
– В том то и дело. Потому я тебя и выбрала. Они тебя крепко держат. Уже не отпустят.
– И что это значит? Что значит, выбрала?
– Я себе зарок дала.
– Какой.
– Что не умру, пока не открою вкус жизни двадцати незнакомцам.
– И какой я по счету?
– Этого тебе знать не обязательно.
– А как это связано с котлетами?
– Тут к каждому свой подход нужен. Все они умирают и каждый, по сути, столкнулся с тем, с чем столкнулся и ты.
– С чем?
– Они умирают, так и не пожив.
– Ты о чем?
– Да все о том же, Пекарев.
Собственное имя вызвало в Алексее волну негатива.
– Все-таки, знаешь меня… – расстроился Алексей. Ему было приятно осознавать, что с ним общаются, потому что он интересен, а не из-за его медийности или известности.
– Не обижайся – тебя узнала только я. И то, лишь потому, что в свое время прочла твой роман о бесах, что нами управляют. Остальным на тебя плевать. Они не входят в круг твоих интересов.
– И как тебе? Я о романе.
– Ты мне скажи, как тебе?
– Не понял, что именно?
– Этот роман изменил твою жизнь.
– Да, было дело. Выстрелила книжка.
– В кого она выстрелила?
– В ЦА, эммм, в целевую аудиторию. Вошла в тренды, подхватилась волной хайпа и хэйта, что, по сути, одинаково продвигает книгу в массы.
– Ты стал богат и знаменит, не так ли? – Пекарев кивнул. – Ты обрел славу и влиятельных знакомых. – Опять кивок. – И, тем не менее, ты тут. Общаешься в грязной бельевой с умирающей от рака инвалидкой. Ты дважды, за последние три дня, побывал при смерти. И если бы не я, скорее всего сейчас вновь оказался лицом к лицу с Ними. – У Пекарева по спине пробежал холодок. Он буквально ощутил, как спину под больничным халатом покрывают капельки ледяного пота. Выходит, она все знает. Все видела? Как такое вообще возможно? – И если взять и подытожить все, что я о тебе знаю, – продолжила тем временем Анна, – если учесть все нюансы твоей жизни после публикации этого романа, ответь – в кого эта книга выстрелила сильнее?
– В меня самого.
– Сам ли ты ее написал?
– Нет.
– Вспомни то ощущение, когда ты сутками не выползал из-за ноутбука. Ты принимал это чувство за чистое вдохновение. Ты похудел на семь килограммов, не показывался на людях несколько недель. Ты впервые испытал подобное. Так ответь на вопрос, ты сам это все писал, или же тебе кто-то нашептывал?
Алексей знал ответ и боялся озвучивать его вслух. Впервые кто-то указал ему очевидную причину всех его бед и горестей. Впервые он нашел в себе смелость признаться, что его мир после публикации этой книги стал куда более мрачным и ужасным, чем до того момента. Впервые Алексей признался самому себе – тот роман он написал не сам. Ему помогли. Именно поэтому он не получил желаемого после триумфа. Он не стал счастливее. Он не сделал счастливее никого из своего окружения. Он погряз в разврате, похоти, алкоголизме и наркомании. Он получил все, но потерял при этом куда больше. Он потерял последние крупицы своей души. Продал ее за возможность казаться успешным и популярным. Не быть, а именно казаться.
– Можешь не отвечать вслух. Мы оба знаем ответ.
Алексей не знал, что ответить. Да и нужно ли было что-то отвечать? Он вдруг вспомнил, что так и не получил ответа от самой Анны.
– Ты так и не рассказала мне о собственных мотивах. Что тебя побуждает заставлять всех этих смертников выходить за рамки собственных границ комфорта?
– Наличие этих самых рамок.
– В каком смысле?
– Скажи, сколько людей живет просто по накатанной схеме? Скольких людей учили с самого детства каким-то догмам? «Мальчики не плачут», «девочек обижать нельзя», «животных не бить», «американцы враги», «выйти замуж и родить до двадцати пяти» и так далее по списку. Сколько несчастных семей создалось и разрушилось под влиянием этих внушений? Сколько молодых людей поступило в юридические институты, когда на самом деле им хотелось петь или путешествовать? Как много менеджеров мы получили и как мало исследователей морских глубин? Как часто бизнесом занимаются те, кто мечтал изучать космос в обсерватории на краю света? Как много у нас офисного планктона и как мало землепашцев? Все, о чем я говорю – это маленькие каждодневные трагедии. Почти все, с кем мне доводилось общаться в этой жизни, страдают от того, что делают не то, что хотели бы. Занимаются тем, чем заниматься никогда не желали. Находятся не там, куда стремились на самом деле. Почти все, Пекарев, вдумайся, живут в рамках, в которые их загнал мир без их на то разрешения.
– Многие вообще не знаю, чего хотят.
– И это еще один бич современности, – согласилась с Пекаревым Анна. – Вот и получается, что большинство людей на земле не живут, а существуют. Они все есть, но их, как бы и нет. Они живут, занимаясь не своим делом, а на то, чтобы совершить поступок, сойти с заранее проложенного пути, у них попросту не хватает духу.
– И заставляя воровать с кухни котлеты и компот, ты возвращаешь их к жизни?
– Поверь, писатель, для тех людей, которые ни разу за всю свою жизнь не украли ни рубля, пережить похищение сосиски или компота – уже подвиг. Маленький личный подвиг. И да, это свершилось на восьмидесятом году жизни, под самый ее занавес, между почечным диализом и обедом, но это именно то, что вселяет в них надежду.
– Надежду на что?
– На то, что ты прожил свою никчемную жизнь не зря. Что ты, хоть где-то, но вышел за рамки, которые сам себе обозначил. Пусть в мелочах, пусть в малом, но ты все же попробовал сделать не так, как тебе говорили.
– Допустим. Но какова твоя выгода во всем этом? Каков твой резон?
– Я их вдохновляю, Лешенька. Даю им почувствовать себя живыми. Может, впервые в жизни. Либо, позволяю им вспомнить, что когда-то они все же были живыми людьми. Не запрограммированными на страдания биороботами, а живыми богами, созданными по образу и подобию Бога Отца.
