– А твое какое дело? – буркнул я, отправляясь дальше.
– Вот цапну за одно место, тогда узнаешь какое, – прошипела мне вслед дверь.
Я даже не обернулся. Не хотелось тратить на бесполезные препирательства драгоценное время. Его оставалось все меньше и меньше, оно убывало словно кислород в легких тонущего человека.
Следующая дверь выглядела очень заманчиво. В верхней ее половине трудолюбиво махал крыльями розовый, будто только что из парной ангелочек, в нижней самозабвенно уничтожала вновь и вновь выраставшую вокруг нее траву лань с тучным телом и неправдоподобно тонкими ножками. Всю центральную часть двери занимала надпись, каллиграфически выведенная изящными буквами «Милосердие есть единственный путь к праведной жизни».
А вдруг?.. Разве можно пройти мимо такой двери?
И я ее толкнул. И тотчас ангелочек сладким-сладким голоском спросил:
– Ты страждущий?
– Еще бы, – сказал я. – Конечно страждущий.
– Страждущий духом или телом?
– И тем, и другим.
– Отчего же страдает твоя душа? – поинтересовался ангелочек. – Может быть оттого, что в наше время развелось так много отринувших протянутую им милосердную длань?
– И от этого тоже, – изо всех сил постаравшись придать своей физиономии постное выражение, сказал я. – Но более всего, оттого что она вот-вот расстанется с бренным телом, в котором обитает.
– Ага, – глубокомысленно произнес ангелочек. – Вот так значит?
– Ну конечно. Я из тех, чью душу еще можно спасти. Но прежде надлежит позаботиться о моем теле. Ему угрожает гораздо большая опасность.
Глаза ангелочка вдруг сузились. Добрыми и ласковыми их теперь назвать было трудно.
– Нет ничего важнее души, – металлическим голосом сказал он. – И ошибается тот, кто сначала заботится о теле, а потом уже о душе. Советую тебе хорошенько обдумать эту мысль и встать, наконец, на правильный путь.
– Обдумал, уже обдумал, – поспешно сказал я. – И готов, хоть сейчас, встать на этот самый путь, но только сначала…
Бац!
Ангелочек с громким хлопком исчез и на его месте появился серафим, с сурово сжатым ртом, пылающими глазами и огромным, отливающим золотом мечом в руках.
– Пади грешник перед воином божьим! – прогудел он низким басом. – Пади и покайся.
Я тяжело вздохнул.
Ну вот, и здесь облом. Черт бы побрал всех святош на свете. Черт бы их всех побрал.
– Значит, ты продолжаешь упорствовать? – вопросил серафим и замахнулся на меня мечом.
Лань перестала щипать траву и завопила тонким голоском:
– Покайся! Покайся, пока на тебя не опустилась карающая длань.
Я обречено махнул рукой и двинулся дальше, высматривая следующую дверь. И увидел ее, почти совсем незаметную, украшенную всего лишь одним, похожим на подсолнух, цветком. Мне даже показалось, что она приоткрыта, и стоит к ней подойти…
Да нет, этого не может быть. Какой дурак здесь, в кибере, умудрится не только забыть закрыть на замок дверь своего дома, но даже оставит ее приоткрытой, словно приглашая непрошеных гостей? Мне это всего лишь показалось.
Я сделал еще пару шагов к двери, совершенно четко разглядел, что она приоткрыта, и вдруг остановился.
Слишком легко, слишком просто. Так не бывает. Хотя… Бывает, но при одном условии. Если эта приоткрытая дверь – ловушка. На кого она поставлена? Ну конечно, на меня, на кого же еще?
А если я все-таки ошибаюсь и передо мной единственный шанс на спасение, немыслимая, невероятная удача, из тех, которые выпадают только таким придуркам, как я?
Так удача или ловушка?
И времени оставалось совсем мало. Надо было на что-то решаться, сейчас, немедленно.
Эх, была – не была!
Мысленно перекрестившись, я шагнул к двери, протянул руку, чтобы открыть ее…
И тут на меня снова накатило.
Какая к дьяволу волна? Это было словно удар дубинкой по затылку. Окружающий мир приобрел резкие, неестественные очертания, а потом с тихим, нежным звоном, с каким лопаются елочные игрушки, раскололся на множество мелких квадратиков. Под негромкую, завораживающую мелодию они закружились вокруг меня, превратились в разноцветную метель, потом закрутились смерчем, ударили мне в лицо, да так, что у меня подкосились ноги.
Покачнувшись и все же каким-то образом не упав, я шагнул вперед, нечеловеческим усилием освободился от пут сна, снова увидел ручку той самый спасительной двери, уже не думая о том, что за ней может оказаться ловушка, дернул на себя…
Пелена квадратиков снова отрезала меня от окружающего мира.
Я еще успел услышать, как сквозь убаюкивающую мелодию пробился скрип открываемой двери, снова шагнул, уже не видя, куда именно, споткнулся и стал падать.
И конечно, падение было бесконечным, сопутствовало ему тихое, почти робкое сожаление о том, что мне так и не удалось спастись, а закончилось оно, как и следовало ожидать, полной, окончательной темнотой.
6.
Свет. Сполохи. Движущаяся в тумане девушка. Похоже – красивая. Танцующая.
Зачем она это делает? И вообще, причем тут какая-то девица, если я уже умер? Умер? Но почему тогда я ее вижу, почему способен думать? Этого не может быть, ведь там, за границей жизни и смерти нет ничего: ни мыслей, ни чувств, ни девиц. Или все-таки – есть? Например – гурии магометанского рая. Вероятно, я попал именно туда. Но как это могло быть? Фантастическое, чудесное, немыслимое стечение обстоятельств? Да нет, так не бывает.
А раз не бывает, то ничего не остается, как найти происходящему более реальное объяснение. И сделать это, как оказывается, не очень трудно. Особенно сейчас, в данную минуту, поскольку пелена уже спала с моих глаз, поскольку я способен ясно мыслить, поскольку…
Да, все верно.
Какой там, к черту, потусторонний мир? Я вдруг понял, что лежу на спине в небольшой комнате, потолок которой украшен изображением танцующей девушки, и в самом деле очень красивой, здорово похожей на журналистку, пытавшуюся меня заарканить перед тем как я скрылся от преследователей в рекламном шаре.
И еще – я был жив, каким-то чудом умудрившись, во время сна, не попасть в руки преследователей.
Кстати, а как это произошло? Кто меня спрятал и зачем ему это было нужно?
Для того чтобы получить ответ на этот вопрос, мне достаточно было слегка повернуть голову вбок.
Оба-на! Это кто же такой знакомый маячит в поле моего зрения? Уж не Ноббин ли? Ну кончено, он самый.
– Ага, проснулся, урод, – ласково сказал Ноббин. – Выдрыхся, скотина. Теперь можно и поговорить.
Чем-то он смахивал, произнося эти слова, на старого, доброго папашу, вдруг случайно обнаружившего, что его сын, единственная надежда и гордость рода, на самом деле является жутким остолопом, которого надлежит нещадно выпороть, причем чем скорее, тем лучше.
– Сам ты урод, – буркнул я. – Причем, из всех виденных мной уродов, ты – самый мерзкий и противный.
Ноббин задумчиво покрутил головой и попытался уточнить:
– Так все-таки мерзкий или противный?
– И то и другое вместе. А еще – лупоглазый, толстоногий, тупой, злобный, жадный, подлый, поганый и задрипанный.
– Задрипанный-то почему? – ошарашено спросил Ноббин.
– Потому что, – веско сказал я и попытался встать.
Как же! Ничего у меня не вышло. Да и не могло выйти. Скосив глаза, я обнаружил, что лежу на какой-то платформе, в позе распятого. Роль гвоздей, которыми обычно прикрепляю распинаемых к кресту, на этот раз играли четыре сильные, мускулистые руки, выраставшие прямо из поверхности платформы и надежно сжимавшие мои запястья и лодыжки.
– Прах забери, – сказал я. – Это-то зачем?
– А затем, что ты, как мы недавно убедились, очень прыткий парень. Нам бы не хотелось, чтобы ты выкинул какое-нибудь коленце, прежде чем мы с тобой поговорим.
Нам?
Я быстро огляделся.
Так и есть! Они были здесь все. Ноббин, Хоббин, Сплетник и еще около десятка бродячих программ. Вид у них был довольно неприветливый. На плече у Сплетника сидел взгляд, с надписью через весь живот: «Очень озабоченный».
Наверное, мне надо было сказать что-то вроде: «Ну, вы и гады». Однако я не стал это делать. Зачем? Конечно, у меня большие неприятности, очень большие. Но их-то это почему должно волновать? Для них, самое главное, жить так, как хочется, и чтобы никто не создавал им проблем. А я, похоже, за последнее время стал для них большой проблемой, требующей принятия каких-то мер.
Интересно, выдадут ли они меня тем, кто за мной охотится? Глупости, конечно нет. Они могли это сделать давным-давно. Хотя, кто знает? Скорее всего, сейчас, здесь, состоится что-то вроде совещания о моей дальнейшей судьбе. И совершенно невозможно предугадать, к какому решению придут все эти бродячие программы.
Ну-ну, посмотрим. Может быть, мне все-таки представится шанс оставить с носом и эту компанию?
– Хорошо, давайте поговорим.
Я попытался отпустить одну из самых дружелюбных улыбок, имевшуюся в моем арсенале. Правда, боюсь, более всего она походила на гримасу, которой встречает лесника, попавшийся в собственный капкан браконьер – неудачник.
– Ну, вот и отлично.
Ноббин кивнул и махнул рукой своим товарищам. Комната, в которой я оказался, видимо, не принадлежала к числу дешевых, сляпанных каким-нибудь кукарачей – халтурщиком. По крайней мере, она снабдила всех находящихся в ее стенах удобными креслами. После того как бродячие программы расселись, Ноббин сказал:
– Приступим. Мы собрались здесь, для того чтобы решить судьбу бродячей программы именуемой Ессутил Квак. Она возникла в нашем кибере совсем недавно, но уже успела…
– Ладно, обойдемся без демагогии, – прервал его Сплетник. – Суть дела в том, что есть хороший парень, за которым по пятам идут мусорщики, проводники, и еще какой-то негодяй, самым подлым образом стащивший у него тело. Сообщаю это тем, кто не знает всю историю. Понятное дело, вся эта банда жаждет Ессутила прикончить. А он, естественно, мечтает только об одном – остаться в живых.
Кто-то из бродячих программ тихо присвистнул, кто-то издал одобрительный возглас.
– Ну конечно, он молодец, – сказал Хоббин. – Вот только, спасая свою шкуру, он здорово раздраконил преследователей. Похоже, теперь, для того чтобы его поймать, они готовы на самые крайние меры. Еще раз скажу – на самые крайние. Понимаете, что это означает?
Сидевший неподалеку от Хоббина человечек в черном смокинге, с узким смуглым лицом и черными усиками-щеточкамми, очевидно, промышлявший увеселением посетительниц бальзаковского возраста, рассеяно поднял правую руку и, полюбовавшись украшавшим ее указательный палец кольцом с огромным бриллиантом, тихо сказал:
– Тотальная чистка.
– Она самая, – подтвердил Хоббин. – Тотальная чистка.
– С чего ты взял, что они на нее все-таки решатся? – спросил тот самый гномик, которого я уже видел в таверне «Кровавая Мэри».
– Вполне могут, – пояснил Сплетник. – Час назад они поставили перед нами ультиматум. Либо мы выдадим Ессутила Квака, либо они проведут тотальную чистку.
– Сколько у нас времени? – поинтересовался гномик.
– Три часа, из которых один уже прошел. Итого: осталось – два. Не очень много, правда?
– Может, они блефуют? – предположил Гномик.
– Может и так, – сказал Сплетник. – Однако, шансы на то, что они на нее решаться – очень велики. Еще вчера, во всех средствах массовой информации, там, в большом мире, царил полный штиль. Газеты отчаянно искали хоть что-то, похожее на сенсацию. И нашли наконец. Кибер -12, в котором завелась бродячая программа, нападающая на проводников, в котором каждую секунду может возникнуть очередная перестрелка. Ну, и так далее… В другое время, вероятно, никто на происходящее у нас в кибере не обратил бы внимания. Но сейчас..! Комментаторы галовиденья только и делают, что смакуют подробности. Выступают разные ученые пни и выдвигают совершенно идиотские теории, объясняющие возникновение такой психованной бродячей программы. Государственные чины, имеющие хоть какое-то отношение к киберам, дают интервью, в которых клятвенно обещают навести во всех киберах, и в первую очередь в нашем, идеальный порядок. Глава сообщества проводников объявил, что назначил премию в размере десяти тысяч инфобабок за уничтожение бродячей программы под именем Ессутил Квак. Ну… и так далее… и все остальное в том же духе. Думаю, что на это не стоит обращать большого внимания, поскольку через пару дней весь этот шум стихнет. Так что, говорить о нем больше не стоит. Однако у нас сейчас есть ультиматум. Это штука серьезная.
– Ультиматум предъявил сам начальник мусорщиков? – поинтересовался кто-то из бродячих программ.
– Собственной персоной, – ответил Сплетник.
– Ого!
Бродячие программы впали в задумчивость.
Минуты через две я решил, что пришла пора задать один, чрезвычайно меня интересовавший вопрос.
– Что такое тотальная чистка?
Ноббин удивленно взглянул на меня.
– А ты разве не знаешь?
– Нет, – чистосердечно признался я. – Мне даже не приходилось ни разу о ней слышать.
– Это потому, что проводят ее очень редко, – объяснил Хоббин. – Вообще, тотальная чистка – очень дорогая операция. И для того, чтобы ее провели в каком-нибудь кибере, необходимы достаточно веские причины. Но уж если ее проводят, то все, пиши пропало. После тотальной чистки остаются только разрешенные законом программы, только построенные по всем правилам, без малейших отклонений дома, реклама лишь та, что была сделана с соблюдением всех бесчисленных предписаний и постановлений, торговые дома и увеселительные заведения лишь те, которые не отступают от закона ни на йоту. Все остальное безжалостно уничтожается. Короче, для всех, кто в результате своей деятельности потихоньку выходит за рамки закона, тотальная чистка является чем-то вроде Армагеддона.
– Вот-вот, – сказал Гномик. – А если к тому же еще учесть, что наш кибер не принадлежит к числу богатых и процветающих, то очень легко понять, почему почти каждый его постоянный житель, для того чтобы свести концы с концами, вынужден время от времени нарушать тот или иной закон. Как ты думаешь, что останется от нашего кибера после тотальной чистки?
Я понимающе кивнул.
Да уж, тут он был прав на все сто процентов. Для того чтобы спасти свою жизнь, я хотел устроить большую бучу. И устроил. Вот только получается, что жителям кибера она может выйти боком.
Сплетник задумчиво покачал головой и тихо сказал:
– Да, парень, ты что-то слишком уж разошелся. Я, конечно, предполагал, что ты устроишь большой шум. Но не такой же!
Я разозлился и спросил:
