– Что ж им зря в даче-то лежать? Еще растеряются. Нешто кто такую мелочь в даче оставляет? В даче оставляют крупные вещи.
– Ну, Никифор, угодишь ты в тюрьму! Сколько вещей-то, оказывается, ты пропил! – покачала головой дворничиха.
– Из хозяйского добра только два медных дверных замка отвинтил, кольцы от качелей снял да большую щеколду от сарая, а то все жилецкое добро, а не хозяйское, – спокойно отвечал дворник.
– Да и хозяин тебя за медные замки знаешь как!
– За медные замки он меня очень-то уж не тронет.
А вот за пол в сарае, что мы сожгли, да за купидона каменного из клумбы – доймет.
– А разве и купидона нет?
– С Михайлова дня уж нет. Только ты молчи… Чехол деревянный на клумбе стоит, а только под чехлом-то ничего нет. Ну да только бы чехол был цел, а что там под чехлом – не наше дело. Есть ли купидон, нет ли, почем мы знаем? Нет его, так украли, да и делу конец.
– Боже милостивый! – всплеснула руками дворничиха. – Так вот ты на что пил-то. А я-то думала: «Господи, да на какие такие шиши он всю зиму пьет?»
– Ты, Степанида, молчи! – погрозил ей дворник. – Ты молчи. Не твое это дело. Ты баба и больше ничего.
Снова водворилась пауза. Дворничиха высморкала нос ребенку. Показалась карета с барином и барыней. Дворник поднялся с места и вопросительно поклонился и даже махнул рукой, как бы приглашая остановиться, но карета проехала мимо.
– Погодка-то разгулялась. Теперь господа поедут дачи нанимать – это верно, – сказал дворник и прибавил со вздохом: – Эх, кабы Господь съемщика послал хорошего! Насчет найма-то уж Бог с ним… А только бы хоть посмотрел дачи да на чай дал. А то праздник – и выпить не на что.
– Чего пить-то! – упрекнула его дворничиха. – Ребенку бы вон сапожонки купить надо.
– А вот жильцы переедут, за воду буду деньги получать, так купим.
– Переедут жильцы, так я обносочков у них для него выпрошу, а теперь-то он в дырьях.
– Ну что за важность! А вот выпить действительно хочется. Постой, кажется, кого-то Бог дает. Вон барин с барыней идут.
На аллейке действительно показались барин с барыней. Дворник отвесил поклон.
– Почем ходит у вас эта дача? – спрашивал барин, указывая на лицевой домик.
– Двести двадцать пять рублев.
– Двести двадцать пять? Ну, нам эта дача дорога. Я подешевле ищу.
– Да вы пожалуйте, сударь, посмотреть. Что ж из этого, что дорога? Вы посмотрите.
– Зачем же я буду ее смотреть, ежели я ищу дачу не дороже полутораста рублей.
– В июне при крайности жида жильцом пустим, так и тот дороже полутораста даст. А только вы пожалуйте прежде посмотреть.
Барин махнул рукой и пошел дальше. Дворник почесал затылок.
– Просить или не просить у него на чай? – спросил он дворничиху.
У самоварниц
В увеселительном саду «Аркадия» есть русская изба. В избе этой румяная немка-колонистиха в цветном ситцевом чепце продает жиденькое молоко по гривеннику за небольшой стакан и имеются русские горничные, переряженные в розовые сарафаны. Горничные вплели себе в распущенные по спине косы цветные ленты и подают желающим кипящие самовары, из которых они сами могут заваривать себе чай в чайниках. Горничных этих прозвали «самоварницами». В избе всегда много посетителей, хотя самоваров мало требуют, а больше балагурят с горничными.
Вечер. На лавке сидит полухмельной купец в широком пальто и в шляпе котелком и, растопырив руки, старается поймать за косу либо за сарафан пробегающих мимо него женщин. Лицо купца красно, и на нем еле растет жиденькая бороденка. Ноги в ярко начищенных сапогах бутылками выставлены вперед. Купец как сел, так и не поднимается с места. При каждом его взмахивании руками горничные взвизгивают и произносят:
– Послушайте! Нешто учливые кавалеры так делают? Где вы таку модель выискали?
– Мы-то? А в герольштейнских землях при Апельсинском царстве, – отвечает купец. – Постой, Анна Палагевна! Уж поймаю я тебя, востроглазую! Ты глаз-то чем навела?..
– Руки коротки. Да вовсе я и не Анна, а Акулина.
– А коли Акулина Авдотьевна, то еще лучше. Держи ее, долгокосую! – хлопает купец в ладоши.
– Ну, вот ей-ей, самоваром ожгу!
– А жги. Коли уж сердце ожгла, на тело наплевать. Акулина, душечка, радость, жизнь моя… Акулина Варваровна! Во фрунт! Вот тебе двугривенный и слушай мою команду.
– Нечего вас слушать, коли вы озорничаете! Нешто это учливость – за косу!
– Как ты могишь такие слова, коли я тебе самоварный заказ хочу сделать!
– Самовар я вам подам, а хвататься здесь не велено.
– Цыц, не смей! А прежде стой и слушай. Мне нужен самовар с особенным приплодом. Ну, становись во фрунт и получай двугривенный себе на помаду.
– Ах ты господи! Ну, давайте сюда двугривенный. Какой вам такой самовар особенный? – несколько сдается горничная.
– А ты подойди поближе, а я тебе на ушко… Не могу же я с тобой за версту разговаривать.
– Да ведь вы руками охальничаете, а здесь публика. У нас на ухо никто не говорит, а все приказывают вслух. Говорите так; я вас слушаю. Какой такой самовар вам?
– Ну, держи подол и лови двугривенный, – соглашается купец и кидает ей деньги. – Теперь во фрунт и слушай команду. Коса привязная? – задает он вопрос.
– Нет, своя, прирожденная.
– А коли прирожденная, то дай подергать. Да чего ты, дура, боишься? Я тихонько.
– Где ж это видано, чтоб девицы за косу позволяли себя трогать!
– Да ведь я за деньги, а не даром. Я тебе за это двугривенный дал на помаду. И что тебе стоит дать попробовать, коли у тебя коса настоящая? Вот я сейчас был в здешнем арапском буфете, так там мне арап в лучшем виде дал себе ухо лимоном потереть. Потер я, вижу, что лимон не берет черную краску, ну, значит, арап настоящий, а не крашеный. Вот теперь у меня душа и спокойна.
– Нечего бобы-то разводить. Говорите толком, что вам надо. Меня публика ждет.
– И я публика. Ну, Варвара Прасковьевна, отвечай: чем бровь навела? Самоварной сажей, что ли? Дай бровь, а я платочком потру. Чистый платок, не бойся.
– Да ну вас совсем!
И горничная скрывается за перегородку избы.
– Матрена Акулиновна! – снова кричит купец. – Что ж ты нейдешь, коли тебя гость кличет?
Из-за перегородки выскакивает другая горничная и спрашивает купца, что ему нужно.
– Ты нешто Матрена Акулиновна? Ну да ладно. И ты хороша. Вишь, сдобья-то сколько нагуляла! Нигде не заколупнешь. Во фрунт и слушай команду! Лови двугривенный.
– Вы заказывайте, что вам нужно, а мы и подадим, – перебивает его горничная.
– Русских песен мне порцию надо. За каждую песню рубль плачу.
– Здесь нам песен петь не дозволяется, да мы их и не умеем петь.
– Как же это так? А еще деревенские! Ах вы, шкуры! Подай назад двугривенный.
– Дареного назад не берут. Вы не пяченый купец. Да говорите толком, что вам надо.
– Какой губернии, какого уезда, как зовут? – задает вопросы купец.
– Новгородской губернии, а зовут Марьей. Вам самовар, что ли?
– Самовар само собой, а прежде всего какой ты веры?
– Такой же, как и вы. Православная. Здесь будете чай пить или на балконе?
– Вдова, девица или замужняя? Да подойди сюда, чего ты боишься-то?
– Я и отсюда могу отвечать. Видите, что косу распустила, так значит, девица.
– А может быть, ты и врешь. Представь документы. Где документы?
– Послушайте, шли бы вы на балкон. А я бы вам туда самовар подала. Вас там маленько воздушком пообдуло бы – вы и угомонились бы…
– Ну те в болото и с самоваром-то! А дай ты мне бутылку молока от бешеной коровы.
– У нашей колонистихи бешеных коров нет, а все смирные.
Девушка вильнула подолом сарафана и скрылась за перегородкой.
– Акулина Савишна! Вчерашна давишна! – кричал купец. – Ольга Аграфеновна, самовар! Что ж это за музыка такая, что не слушают моей команды!
– Сейчас вам подадут самовар! – послышалось из-за перегородки.
– А может быть, мне и еще что-нибудь, кроме самовара, надо? Во фрунт! Мадам колонистиха! Вите шикензи сюда одну прислужающую! Олечка! Ольга Катериновна!
Выбегает еще горничная.
– Держи подол и лови двугривенный! Вот так… Чем щеки-то подрумянила? У! Шустрая!
– Ничем не подрумянила. Своя краска природная.
– А коли природная, то дай платочком тронуть. Платок чистый. Ну, что тебе стоит?
– Вам что к самовару-то подать? Сливок?
– Сливок, но не от колонистихи, а от арапа. Поди сходи к арапу и спроси у него графинчик сливок от бешеной коровы. Он знает, какие это сливки, и отпустит.
– Это коньяку, что ли?
– Во-во! Догадалась. Ай да умница! Ну протяни сюда руку, я тебе дам второй двугривенный. Да чего ты боишься-то? Не трону, ей-ей, не трону. Вот те ель боком! Лопни глаза у пня.
– А вы побожитесь по-настоящему, тогда я поверю.
– Да ведь у вас здесь Бога нет в избе. Был бы образ, так побожился бы и по-настоящему.
– Сейчас я вам принесу сливок от бешеной коровы, – сказала девушка и хотела бежать.
– Постой! – остановил ее купец. – Девица, вдова или замужняя?
– Девица.
– А за арапа замуж хочешь? Говори, не стыдись, тысячу рублев в приданое дам и сам благословлять буду.
– Миллион давайте, так не возьму за такое дело.
– Да ты миллиона-то и сосчитать не умеешь. Держи подол и обирай сайки с квасом. Вот тебе двугривенный.
Купец бросил в подол горничной двугривенный. Та выскочила из избы. Из-за перегородки вышла колонистиха.
– Здесь, господин, скандал делать нельзя, – сказала она.
Купец подбоченился.
– А ты из каких таких, мадам, выискалась? – спросил он.
– Я здешняя. Здесь все солидны люди бывают и с фамилий…
– Во фрунт! Держи передник! Лови двугривенный! Из какой земли, какой веры, как зовут?
– Я немка и здесь молоко продаю.
– А это, верно, все твои дочери в сарафанах-то да с косами прыгают?
– Девушки у нас русские, а я немка, так как же это может быть?
– Ничего не обозначает. У Макарья на ярмарке я видел щуку в бадье, и в той же бадье плавала ее единоутробная щучья дочь утка. Так в балагане и показывали. Отчего, мадам, у тебя дочери неласковые и купца потешить не хотят?
– Да ведь вы косы хотите дергать и юбки рвать, а это скандал.
– Брысь после этих слов… Не хочу с чухонкой разговаривать. Присылай сюда самоварницу-сарафанницу. Фекла Матреновна! Ульяна Татьяновна! Сюда! Держи передник…
