– А в тех смыслах, что теперь самое настоящее капустное время. Ежели к Покрову не срубят, то уж аминь… Сейчас она в такую цену вкатит, что и рубить не сходно.
– Мы капустой не занимаемся. Я в гимназии училась и даже по-французски говорю, – обидчиво произнесла девица. – Мы совсем другого образования.
– Пардон-с. Я про вашего папеньку с маменькой, так как у них есть же хозяйство.
– Хозяйство есть, но мы к нему не причинны. Рубили ли они капусту или не рубили – мы внимания на это не обращаем.
– Так-с. Но может быть, мельком слышали? Ваш папашенька по какой части?
– Они ломовых извозчиков держат. Есть и подряды по мусорной части.
– В таком разе, значит, капусту рубили, потому иначе чем же рабочий народ кормить?
– Могут и вовсе не рубить, а в мелочной лавочке покупать.
– Для обстоятельного купца несходно-с. Мы теперь почем фунт-то продаем? Шесть копеек. Ежели и бочкой на Сенной купить, то дешевле пяти копеек с провозом не обойдется. Поверьте совести, мы это дело очень хорошо знаем, так как сами мелочные лавочники. Семь мелочных лавок у нас.
– Что вам вздумалось про капусту меня спрашивать?
– Какое дело на уме, про такое и спрашиваешь. Мы, почитай, прямо от капусты и на свадьбу-то сюда приехали. Сегодня у нас такой день, что мы гнет на бочки с капустой клали и в подвалы их спущали. Мы на Сдвиженье пять тысяч голов вырубили.
– Все-таки капустный разговор к танцам совсем не идет.
– Очень даже идет и, можно сказать, прямо в центру… Теперича ежели со стороны посмотреть, то эта самая кадрель совсем с рубкой капусты вровень. Все кавалеры и дамы при танцах точь-в-точь будто бы капусту рубят.
– Однако неужели вы не можете начать какой-нибудь современный разговор? – сказала девица.
– Хорошо, извольте. Можем и по другой части. Нам начинать-с…
Станцевали первую фигуру кадрили.
– Какие у вас крепкие духи… – начала девица и сморщилась.
– Первый сорт-с. Француз на Невском надушил. Там и галстук себе покупали, там и завивку себе делали. Рубль за всю эту музыку с меня содрал.
– Мужчины по-настоящему не должны душиться. Это дамское занятие.
– По нашей торговле невозможно, потому прямо от капусты. Приятно бы вам разве было, ежели бы от меня капустой несло?
– Можно бы было вымыться.
– Насквозь пропах-с. Впрочем, когда соленую рыбу принимаем, еще хуже бывает-с. А огурцы вы изволили солить?
– Мы никакими этакими делами не занимаемся. Мы с сестрой вышиваем да книжки читаем.
– Огурцы – занятие чистое-с… Конечно, от капусты пользы больше, нежели от огурца, но рубка капусты интереснее. Тут и для барышень есть занятие: можно кочерыжки грызть, любовные сердца из них вырезать ножичком.
– Хорошо сердце из капустной кочерыжки!
– По своему коварству и бесчувственности – самое женское.
– Дамские сердца мягче мужчинских, – возразила девица.
– Помилуйте, что вы! – заспорил кавалер. – Нешто мало мужчинских слез из-за женской бесчувственности проливается? То и дело в газетах пишут, что поднято неизвестного звания тело с простреленной грудью. Все это от любви-с. Кабы ежели женские сердца были так мягки, как соленый огурец в Великом посту… Впрочем, у нас такой способ сольки, что наши соленые огурцы и после вешнего Николы со свежепросольным огурцом вровень. Мы насчет огурцов специалисты и этим товаром хвастаем. У нас мелочные лавочки в Коломне, а к нам за огурцами с Песков присылают.
– Делайте соло-то перед вашей визави, а то вы из-за огурцов и кадриль забыли, – указала кавалеру девица.
Танцевали вторую фигуру. Кавалер вернулся к даме и, делая с ней круг, сказал:
– Соло – не чеснок-с. Вот ежели чесноку забыть в огурцы положить, то можно весь бочонок испортить. А ежели черносмородинный лист да укроп, то и еще хуже…
Девица вспыхнула.
– Неужели вы думаете, что так приятно для образованной барышни про огурцы с капустой слушать! Вот уж не девичий-то разговор! – огрызнулась она.
– В таком разе мы сейчас девичий заведем, и это уж будет по вашей части, – нашелся кавалер. – Ягодное варенье изволили летом варить?
– Варили. Ну и что ж из этого?
– Нет, я к тому, что малина нынче из-за дождливого лета не удалась.
– А у нас удалась. Только послушайте, ежели вы не можете образованный разговор про театр вести, то хоть бы в критику кого-нибудь из гостей пущали. Все-таки было бы интересно. Смотрите, сколько серого народа на свадьбе и даже ни одного офицера. Вон, какая тумба в ковровом платке стоит. Она давеча три груши со стола из вазы взяла и в карман запихала.
– Которая-с? – спросил кавалер.
– Да вот эта, в длинных бриллиантовых серьгах и в лиловом платье.
– Это наша маменька-с. Только они не для чего-либо прочего груши взяли, а чтобы внучкам домой гостинца снести.
Девица сконфузилась.
– Я не про эту, я совсем про другую… – заминала она.
– А хоть бы и про эту-с. Не извольте беспокоиться, мы их и сами за тумбу считаем.
– Нет, нет, я вон про ту, что в синем платье.
– А в синем платье невестка наша. Вдова-с. Два кабака у ней, и сама ими заправляет. Только, разумеется, молодцы на отчете стоят. Это бой-баба-с, а уж вовсе не тумба. Она пятерым мужикам глотку переест.
– Господи! Да что вы все то о мелочных лавочках, то о кабаках. Неужели не можете о театре разговор начать?
– Извольте. Жирофлю недавно в «Буффе» смотрели.
– Ну и что же? Интересная игра?
– Игра-то интересная, госпожа актриса на совесть свою роль доложила публике, но у меня с новым сюртуком вышло недоразумение. Весь в краске перепачкался. Стулья были выкрашены масляной краской и не высушены. Очень многие из публики за это ругались. Нам начинать фигуру. Пожалуйте галопом… Вот уж теперь совсем будем капусту рубить.
– Пожалуйста, без капусты…
– Да что ж делать, коли похоже.
И кавалер, обхватив девицу, понесся галопом.
Хороший буфетчик
Рано утром встал в праздничный день трактирщик Скороносов, сходил к ранней обедне, расставил к иконам свечей на целый рубль без остатка и из церкви зашел в свой черный трактир посмотреть на торговлю и порадоваться на нового расторопного буфетчика, который в два какие-нибудь месяца удвоил ему продажу в трактире и чая, и водки. Про своего нового буфетчика Скороносов рассказывал на стороне, только, разумеется, не трактирщикам, так:
– Цены ему нет. Золотой человек. К каждому гостю ласков и сметка удивительная.
Войдя к себе в трактир, Скороносов долго и усердно молился на образ, потом кивнул ласково буфетчику, поклонившемуся ему в пояс, и сел около буфета. За буфетом кипела торговля. Подбегали половые и выкрикивали:
– Чаю на троих и два стаканчика! Чаю на четверых и пять чашек! Три стаканчика! Четыре стаканчика! Пять стаканчиков!
Слово «стаканчик» так и звенело. Под словом «стаканчик» здесь нужно понимать не стакан к чаю, ибо простой народ пьет чай из чашек, а стаканчик с водкой. Буфетчик суетился, отпуская требуемое. Независимо от половых, к буфету так и валили входившие в трактир мужики, извозчики, мастеровые и, бросая на буфет пятаки, требовали тоже стаканчики. Им наливал подручный буфетчика. Гости пили, закусывали крошеным рубцом, черными сухариками, отирались полами и рукавами и проходили в дальние комнаты, чтобы спросить себе чаю. А входная дверь так и визжала на петлях, хлопая блоком и впуская в трактир еще новых гостей. Скороносов сидел и улыбался. Радовалось его сердце.
– Ну что? Как? – спросил он буфетчика, воспользовавшись паузой среди кипучей торговли.
– Благодарение Создателю… Сами видите. Всего еще только девять часов утра, а уж у меня четырех ведер вина нет, – отвечал буфетчик.
– Что ты?! – усумнился хозяин.
– Да ведь из рапортички-то каждую неделю сами изволите видеть, как теперь дело идет. Когда я к вам поступил за буфет, в будничный день много-много что ведро выходило, а теперь мы и на трех не миримся. А в праздник – вот какая ярмарка! При прежнем буфетчике и наполовину здесь не торговали.
– Верно. Бога гневить нечего. Старайся… Поедешь в деревню – не обижу тебя.
– Теперь уж не скоро поеду. Перед поступлением к вам ездил. Жену думаю через полгода сюда выписать на побывку. Пусть побалуется.
– Я сам тебе ее выпишу, на свой счет. Бери деньги и посылай.
– Много вам благодарен-с, Акакий Хрисанфыч… Ужасти, как было у вас до меня тут дело запущено. Гости никакой ласки не видали.
– Что ж ты поделаешь с людьми-то! Дикий человек за буфетом стоял.
– Совсем дикий-с, – согласился буфетчик и крикнул на подошедшего полового: – На двоих или на троих? Что ж ты молчишь! Каша у тебя во рту, что ли?
– Я и марки вам за троих подал, – отвечал половой.
– Марки! Видишь, что я в разговоре с хозяином. Получай! С народом беда-с… – обратился буфетчик к хозяину. – Все неотес какой-то.
– А ты утюжь их.
– И то уж утюжу. Распустил их прежний-то ваш заправила. Здесь место золотое для торговли, но гостю ласковости никакой не было. А я вот, как поступил, первым делом из углового трактира всех гостей переманил. Теперь к нам ходят. У меня нет этого, чтобы жаться и над стаканчиком дрожать. Я постоянного гостя и в долг опохмелю. Ан смотришь – стаканчик-то десять стаканчиков принесет. Попало в голову мастеровому человеку на старые-то дрожжи, он тебе сейчас струмент в мытье несет.
– Ты насчет мытья-то не очень… – погрозился хозяин. – За это ответить можно.
– С умом ежели брать, то ничего. Неужели вы думаете, что я без опаски?
– Ну, то-то. Тебе с горы виднее.
– Будьте покойны, не провалимся. Ученый. До меня все артели в угловой трактир ходили, а я начал по субботам даром им чай сбирать – все к нам и перешли. Теперь в угловом-то волком воют. Вот вам и трактир на стрелке!
– Ты уж посторонним бобы-то про торговлю не разводи, а то как бы не дошло до кого-нибудь, да не навалили на меня наши при трактирной раскладке. Долго ли до греха? Сейчас вдвое акциз заплатишь.
– Помилуйте! Что вы! Да нешто я несмышленок? Буду я перед посторонним человеком торговлей хвастаться, а кольми паче перед своим братом трактирщиком. Мы тоже политику-то знаем. На то ума палата. А я ежели говорю, то вам только, как хозяину. К нам, Акакий Хрисанфыч, теперь и кадеты из Вяземского дома ходить начали. Три версты крюку дадут, да к нам придут. А отчего? Я им каморку устроил. Там они и дуван делят, там они и сговариваются промеж себя. При посторонних-то им неловко, так они в каморке. После хорошего дела ежели, то ведь они занятно для трактира пьют.
– Смотри, чтоб у гостей воровать бы не стали твои вяземские-то кадеты.
– Будьте без сумления. Я уж кадетов-то знаю. Ежели буфетчик с ними ласков и полицейских на них не наводил, то они его гостей ни в жизнь не тронут. Они хоть и по части карманной выгрузки, а на этот счет каторжная совесть у них крепка. Они ласковый трактир ценят. Надо же им где-нибудь притон иметь. Буфетчик с ними ласков, и они с ним ласковы. Лучше же они в незнакомом трактире у гостя что-нибудь стянут, нежели чем у знакомых.
– Ты только, бога ради, краденого-то у кадетов не покупай, – предостерег буфетчика хозяин.
– Ни в жизнь. Этого я боюсь. Да и зачем им мне продавать? У них свои мастера-покупщики есть. Эти уж постоянные. Тоже к нам ходят.
– Ходок, брат, ты! – похвалил хозяин буфетчика.
– Много уж я на своем веку насмотрелся-то. Я гостя вдоль и поперек знаю, насквозь его вижу и сейчас чувствую, что ему требуется, чем его привадить можно. Ведь вот, кажись, пустое дело – папироска. Рубль тысяча себе стоит. А как она пользительна, ежели ее гостю в угощение задарма отпустишь! Гость сейчас эту ласку чувствует и другим рассказывает, а через это самое народ в трактир прет. Папироска – великая вещь!
В это время к буфету подошел портной-штучник в опорках на босу ногу, в пиджаке с продранными локтями на рукавах, без шапки и с прядью ниток за ухом. Он держал что-то под полой, стоял молча и умильно смотрел на буфетчика и косился на сидевшего около буфета хозяина трактира. Буфетчик сразу понял мастерового.
– Переговорить хочешь? – спросил он его и, кивнув на хозяина, прибавил: – Это свой человек, хозяин здешний, при нем можешь без опаски… Кажи, что у тебя там?
Мастеровой вынул из-под полы сметанные брюки.
– Только до вечера продержи. Даже в третьем часу дня выкупим. У нас после обедни у хозяина расчет… Вынесем готовые вещи, получим деньги, придем сюда и выкупим. А теперь опохмели нас с товарищем.
– Давай уж сюда… Что с тобой делать!.. Баловник у вас буфетчик-то завелся… – ласково и снисходительно сказал буфетчик и налил два стаканчика водки. – Где же у тебя товарищ-то?
– За дверями дожидается. Думали, что ты не примешь брюки. Сейчас его позову, – отвечал мастеровой и, бросившись к выходным дверям, позвал с улицы товарища.
Тот вошел. Выпили и переглянулись.
– Полагаете, верно, что хромать будете? Ну, пейте по второму. Ужо разочтетесь.
Мастеровые выпили и, оставив в залог несшитые брюки, вышли из трактира счастливые. Поднялся с места и хозяин трактира и тоже начал уходить, снова помолясь на образ.
– Ну, прощай! Бог тебе на помощь. Торгуй… – сказал он буфетчику, продвигаясь к выходным дверям.
В птичьем ряду
Лавки с птичьими клетками на Щукином дворе, и в клетках прыгают птицы: синица, снегирь, клест, чиж. Некоторые птицы находятся в клетках около лавок на галерее. Кудахтают породистые куры в больших клетках, неустанно жрут какое-то месиво утки, посаженные в ящики. Сидит насупившись филин в особом помещении, есть орленок с обрезанными и обитыми крыльями, белка в колесе, морские свинки и целое семейство лисенят. Воскресный день. Около лавок бродят любители птиц. Виднеется гимназист, поп, старик-чиновник в форменной фуражке с красным засаленным околышем, меняла-скопец в беличьей шубенке. Торговцы, стоя на пороге лавок, попивают чаек из стаканов, засунутых в рукава шубенок. Любители птиц останавливаются около клеток, прицениваются к птицам.
– Почем лисицы-то? – спрашивает у торговца гимназист.
– Не купите ведь, барин, так нечего и спрашивать. Вам чижа надо, а вы про лисицу.
– Отчего же не куплю? Ежели дешево, то и лисицу куплю.
– А оттого, что маменька вас с этим зверем из дома прогонит. Ведь это зверь вонючий.
