Я гордо вышел на Красное крыльцо, почесал… место, где ещё недавно была приклеена борода, отправился к дьякам. Все писари, которые только были в Кремле, были собраны вместе и сейчас скребли гусиными перьями, размножая подмётные письма. Так себе копировальная машина. За время моего отсутствия шесть дьяков написали едва ли больше ста листовок. Притом, что текста в них было от силы на треть листа.
В Кремле была вообще-то и своя типография. Я уже было посчитал, что сейчас всю Москву забросаем листовками. Однако, как оказалось, работать на печатных станках некому. А если бы и нашлись умельцы, так букв не хватало, надо было новые литеры отливать.
А я тут думаю о первой полноценной русской газете! Но ничего, будет и она. Дайте срок!
– Бах! Бах! Бах! – раздались ружейные выстрелы у Спасских ворот.
– Ба-бах! – ударила пушка с противоположного берега Москва-реки.
– Бум! – прилетело ядро в восточную часть кремлёвской стены.
– Тревога! – закричал я и побежал в сторону Спасских ворот.
Волнения не было. Вернее, оно сразу же исчезло, едва стало понятно, что противник делает свой ход. И пусть бунтовщики целую ночь бражничали или грабили. Но ведь достаточно иметь под рукой несколько сотен организованных бойцов, чтобы притащить пушки и начать обстреливать стены Кремля.
И это даже не преддверие штурма. Пока, я уверен, нас только пробуют пугать. Хованскому, или кто там на самом деле руководит бунтовщиками, необходимо показать свою силу. Стремянной полк переходит на сторону Кремля. Это бунтовщики знать уже обязаны.
Сразу после того побоища у Боровицких ворот Глебов отправил вести остальному своему полку, и его приход ожидали с минуты на минуту.
– Готовим вылазку! – успешно прибыв к Спасским воротам, приказывал я.
Ко мне навстречу вышел тот англичанин, с которым я поговорил ночью. Условно я так его и называл «Чебурашкой». Ночью не удалось рассмотреть, да и сейчас под париком ни черта не поймёшь. Но если он Чебурашка, то я был обязан рассмотреть уши англичанина. Поднырнул, прищурился – так и есть, изрядно оттопыренные.
– Или вы не мешаете командовать и подчиняетесь, или можете заниматься своими делами, но только не в том месте, где происходят боевые действия, – на английском языке я отчитал Чебурашку.
Тот скривился, будто зеленый лайм прожевал. Но мне было плевать на эмоции англичанина. Нужно было действовать.
– Что ты, полковник, собираешься делать? – гарцуя на коне, спрашивал меня Глебов.
– Собираюсь сделать вылазку, чтобы отвлечь бунтовщиков, и чтобы остальные твои стрельцы смогли через другие ворота спокойно зайти в Кремль! – посвятил я свои планы полковника Глебова, но тут же несколько его и одёрнул: – Готовь людей и телеги на вылазку к усадьбе Ромодановского.
Лицо Никиты Даниловича Глебова озарилось улыбкой. Ещё бы! Мы пойдём спасать имущество одной из богатейших усадеб Москвы. А это значило, что процентов пятнадцать от всего имущества достанутся нам. Люди ведь считают, что все, у кого власть, обладают баснословными богатствами. И нельзя сказать, что эти люди часто ошибаются.
Уверен, что сейчас в голове у полковника на пределе фантазии и умственных способностей работает счётчик. Сколько ж это можно заработать? А сколько денег получат стрельцы, если имущество Ромодановского оценить хоть бы в двести тысяч ефимок?
Наверняка, Глебов считает, что богатства в усадьбе будет никак не меньше. Я же скептически подходил к таким оценкам. Но стоит ли бить по оптимизму полковника?
– Стрельцы на стенах! Пали! – отдал я приказ, когда выстроил три сотни стрельцов у ворот.
– Бах! Бах! Бах! – прогремели выстрелы.
Я приоткрыл калитку, посмотрел на бунтовщиков, которые подошли под стену и начали стрелять. Человек семьсот, не больше. А стреляют так и вовсе с полсотни.
– Открывай ворота! Выходим! – приказал я.
И, как и положено в этом времени, встал впереди своих воинов.
Обнажил шпагу… Да, я сменил своё белое оружие на шпагу. Повоюем. Еще впереди много войн, нужно привыкать.
Глава 2
Москва
13 мая 1682 года
– Поверх голов, пали! – скомандовал я, как только мы спокойно вышли за ворота и нам дали построиться.
Уж не знаю, почему бунтовщики не попробовали навалиться всем скопом, как только ворота открылись. Я бы приказал это сделать. Правда я не допустил бы такого разгильдяйства в своем полку.
Возможно бесовы дети, воры, испужались, что со стен на них смотрели стволы пищалей? Не знают, курвы, что там же были подготовлены две небольшие пушки, которые удалось затащить наверх. Но вот их как раз-таки бунтовщики видеть не должны были. До поры…
Но ведь другого шанса у той пёстрой толпы, что стояла у стен Кремля, может и не случиться. Да какая там толпа, это сброд! Каждый из них по отдельности может быть каким угодно, может и неплохим бойцом, и смелым, умелым.
Но если мы говорим об организации, об армии, то, несомненно, срабатывает поговорка: один в поле не воин. А пока у бунтовщиков отсутствует организованность, то там практически каждый сам за себя. К слову сказать, чуйка сработала, что-то изменилось все же у стрельцов. Не страшаться уж так, как того мне хотелось.
Будто бы первоклассники спорят, а у одного первоклашки за спиной курит брат. И если что, так точно помощь будет. Но кто этот брат курящий у бунтовщиков?
– Вторая линия! – приказал я, когда прозвучал первый предупредительный залп.
Стрельцы достаточно скоро сменили друг друга. Первая линия стала спешно перезаряжать ружья. Я не спешил стрелять. Не для этого мы выходили из Спасских ворот.
Было видно, что бунтовщиков становится всё больше. Отряды, которые дежурили у других ворот Кремля, подтягивались на Красную площадь.
Я назначил сразу трех стрельцов ответственными за наблюдениями за Броневицкими воротами. Мне внизу не видно., но знать, когда стременные будут входить в Кремль важно.
– Идут! Стремянные идут! – прокричали со стены.
Значит, всё правильно было сделано и своевременно. Теперь, пока бунтовщики поймут, что к чему, когда найдутся умники, которые скажут, что мой отряд сейчас действует только для отвлечения, конные стрельцы уже войдут в Кремль. Да и они отнюдь не беззубые. Если бы ещё не были отягощены телегами и пушками, так и вовсе отвлекать не надо было бы.
Глебов то ли докладывал, то ли хвастал, что в имуществе полка имеется. Даже завидно стало. Единственный стрелецкий приказ, у которого есть своя артиллерия. Мы, красные кафтаны, вроде бы так же щи не лаптем хлебавших, ни одной пушки. Так что стременные могут ой как сильно огрызнуться!
А вот мне нужно было быть аккуратным. .Напротив нас, метрах в ста, уже выстроилась линия из бунтовщиков. Их было раза в два больше, чем нас. Но с этого расстояния никто стрелять не будет. Однако, чтобы не пролилась вновь кровь, я приказал:
– На стене – пушки готовь!
Обернулся, посмотрел на стену. Демонстративно орудия были выдвинуты к самому краю. Теперь уж бунтовщики их обязательно должны увидеть. Увидят, и не посмеют думать о глупостях.
Стрелецкая масса и вправду заволновалась, загудела. Артиллерия – это совсем другой уровень противостояния. И пусть у нас пока всего две пушки, но и они способны нанести такой урон, что мало не покажется. А ведь уже снова готовы и стрелки.
– Стояние на Угре, – сказал я [стояние на Угре 1480 года, когда ордынский хан Ахмат и русский царь Иван Великий так и не вступили в решающее противостояние, простояв, татары ушли].
Действительно, складывалось впечатление, что вот так мы можем простоять и несколько дней. И мы не можем наступать, и бунтовщики не горят желанием этого делать.
– Стремянные уж заходят! – сообщили с кремлёвской стены.
Им там было видно, как через Боровицкие ворота шли чередою конные стрельцы.
– Пушки! У бунтовщиков пушки! – тут же, глянув вниз, прокричали со стены.
А вот это уже неприятно. Воры подтаскивали артиллерию. Сразу четыре пушки. Да они сметут и меня и мой отряд. Картечью можно ударить на сколько? На метров триста, точно. И то, это вроде бы как ближняя картечь. А дальней и того… С пятиста метров.
– Бах-бах-бах! – вдали, там, где должна заходить колонна стремянных, прозвучали выстрелы.
Ну, да никто и не рассчитывал, что их прибытие совсем уж гладко пройдёт.
– Пушки поверх голов, пали! – выкрикнул я и сразу же отдал следующий приказ: – Стрельцы, возвращаемся в Кремль. Вторая линия на прикрытии!
– Ба-бах! – выстрелили пушки.
И даже можно сказать, что не образно, а что ни на есть по воробьям. У Кремля было очень много воробьёв. Сейчас, наверное, меньше – перепугались птички, не привыкли к шуму.
– Ба-ба-бах! – всё-таки бунтовщики выстрелили нам вслед из ружей.
Послышались выкрики. Какие-то шальные пули добрались до прикрывавшей наш отход второй линии.
– Бах-бах-бах-бах! – ответили со стен Кремля, а также уцелевшие второй линии.
Но приказ я не отменял: мы вышли отвлечь внимание бунтовщиков от заходивших в Кремль. Ещё не хватало дождаться, когда противник откроет огонь из пушек.
Ох, мало было у меня сил, нужно было брать под свой контроль Пушечный приказ. Там не так чтобы и много пушек должно было оставаться. Да и у самих стрельцов пушек почти и нет. Как видно, даже дюжины орудий бунтовщикам достаточно, чтобы зажать нас хотя бы и у Спасских ворот.
– Потери? – выкрикнул я, как только дождался последнего бойца и сам зашел во внутрь Кремля.
Я выходил на вылазку первым, возвращался последним. И теперь меня не поняли, а только смотрели, как на иноземца – чего-то лепечет, мол, на своём. Разве нет ещё такого слова в военном лексиконе, как «потери»?
– Раненые, убитые? Десятникам доложить! – изменил я формулировку приказа.
Убитых может и не было. Хотя я видел, как троих бойцов несли на руках. Но раненых была чёртова дюжина, тринадцать бойцов.
– Лекарей! – кричал я.
Между тем и сам сразу же подбежал к одному из бойцов, что лежал и не подавал признаков жизни. А, нет… Шевелится.
– Снимать с него кафтан! – приказал я рядом стоящим стрельцам.
Пока они стаскивали с него одёжу, я уже смотрел другого. Этот тоже лежал, но у него проникающего ранения не было, пуля застряла, не пробив грудную клетку. Вот только от того было не легче. Пуля попала в районе сердца, остановила кровяной насос. Прикладываю два пальца к сонной артерии… Пульса нет.
– Преставился Козьма! – сделал своё «экспертное» заключение один из стрельцов.
Ещё двое бойцов нагнулись, посмотрели в безжизненные глаза бойца и перекрестились. Я же в это время не снимал с него кафтан – я разрезал его, как и подкафтанник, и рубаху. Удар… сложив две руки в захват, ударил в район сердца.
– Раз, два, три, четыре… – отсчитываю нажатия.
– С чего же ты, полковник, мучаешь его? – сетовал тот стрелец, который первым определил смерть своего побратима.
Я слушал лишь краем уха. Некогда мне на их вопросы отвечать! После тридцати нажатий и искусственного дыхания сердце не запустилось. Я повторил процедуру.
– Пальцы на жилу шейную положите кто-нибудь! Как забьётся жила – мне сказать! – приказывал я, продолжая совершать реанимационные мероприятия.
– Так стучит жила! Богу слава, стучит! – удивлённо сказал стрелец, который приложил даже не пальцы, а всю руку на шею стрельцу. – Чай ожил!
И тут безжизненные глаза бывшего мертвеца стали шальными. Зрачки стрельца бегали туда и сюда, он явно не понимал, что с ним происходит. Да никто не понимал, кроме меня.
– Нынче жить должен! – сказал я, слезая со стрельца и усаживаясь прямо на брусчатку.
Нет, не физически мне было сейчас тяжело, морально. Хотя, конечно, реанимация вручную, особенно, если долгая – это почти тренировка в спортзале.
– Что иные раненые? – спросил я.
– Живы будут. За лекарем-немцем ужо послали, – отвечал мне стоящий неподалёку дядька Никонор.
– Хто ж ты такой, Егорка? – прошептал дядька.
И не знаю, почему я вообще понял сказанное. Может, даже не услышал, прочёл слова дядьки по губам – он выдохнул это, почти как обращение к небесам.
Внутри ёкнуло. Конечно, меня здесь не могут заподозрить в том, что я – человек из будущего. Но ведь и бесом же объявить могут! Мало ли примеров из истории?
– Святы Боже, святы грешны! – бормотал другой стрелец.
Та-а-ак. Интересно, конечно, какие сейчас обо мне поползут слухи. А и пускай! Конечно, если будут говорить о том, что я спас стрельца, а не выдумывать, что я провёл какой-нибудь ведьмовской ритуал.
Уверен, что популярность будет мне только на руку. За то короткое время, что я пребываю в этом мире, я уже даже снискал себе прозвище. Так пусть «Кровавый полковник» сменится на какое-нибудь иное, более благоприятное. С церковниками бы ещё из-за этого не поссориться. Как только свободная минутка найдётся, обязательно нужно бежать в церковь и хоть до шишек на лбу молиться. Тут даже вросшего креста может быть недостаточно.
– Да пустите меня! Повелеваю вам, – услышал я голос Петра Алексеевича. – И не смейте матушку мою держать!
Встав с брусчатки, я пошёл в ту сторону, откуда раздавался звонкий мальчишечий голосок. Интересно, изменится ли голос Петра с возрастом. Тон-то у него и сейчас повелевающий. Но вот басовитости мужеской пока не хватает.
– Матвеев! Ты дядька мне, но дядьев хватает! И матушку не тронь, говорю тебе! – тон государя был настойчив.
На ступеньках Красного крыльца стоял Пётр, чуть выше его стояла женщина. Симпатичная… Вот ей-богу, если бы такая встретилась мне в прошлой жизни, мне, мужику седовласому, то непременно обратил бы внимание. Сейчас же приходилось заставлять себя отворачивать взгляд. Не следовало на царицу смотреть не только потому, что она мать государя, но и потому, что я, отрок, никак не могу смотреть на женщину за сорок этаким мужским взглядом.
Нет-нет! Нынче мне пристало любоваться юными девицами. И как только я подумал об этом, молодой организм отозвался. Непривычные, забытые, но несомненно приятные ощущения.
– О! Полковник, доложи всенепременно своему государю, когда головы бунтовщикам рубить будем! – потребовал Пётр Алексеевич, увидев меня.
– Ваше Величество… – я поклонился.
– Вот! Изнову, величеством меня прозвал! – воскликнул юный государь. – Слыхали, да?
– Отвечай царю! – потребовал стоящий рядом с Петром Матвеев.
Только что сам Артамон Сергеевич отхватывал. На мне отыграться что ли решил?
Тут же рядом с Петром Алексеевичем был и Ромодановский, и Языков, и… На крыльце стояли ещё пятеро бояр. Несложно догадаться, что это Нарышкины делают попытку вырваться из своего заточения.
Родственнички приспособили Петра Алексеевича как таран, чтобы пройти за заслоны, которые выставили бояре Триумвирата. Всё-таки норовят использовать государя в своих целях. А после потомки удивляются, почему русские цари были такие обозлённые. Так ты поживи в условиях, когда тобой пытается манипулировать каждый второй! А ещё меж собой строят козни, интриги.
– Пётр Алексеевич, государь, главное, что мы не проиграли. Полк стремянных стрельцов на вашу защиту такоже стал, как и ранее мой полк. И иные приходят, дабы оборонить тебя, твоё Величество, – пространно говорил я. – Объявлен указ твой, величество, о скликании войска посошного. Полки иноземного строя скоро возвернутся. А они за тебя, государь.
