Усилие невозмутимости есть усилие неподвижности, усилие по остановке пагубного движения ума. При развитии невозмутимости мы можем пойти еще дальше и научиться останавливать не конкретные импульсы желания, а силу желания как таковую, тормозя свое принудительное влечение к приятным и интересным ощущениям, отторжение неприятных и скучных ощущений, искажение и забвение нейтральных ощущений.
Тогда невозмутимость станет всенаправленным настроем богатства и полноты, подарит нам свободу и ясность, ибо позволит нам проживать и понимать то, что есть прямо сейчас. Когда останавливается принудительная тяга оказаться где-то в другом месте и обладать чем-то другим, мы видим то, что есть, и осваиваем многообразие возможностей для деятельности и радости здесь и сейчас.
Чем хуже развита наша невозмутимость, тем ближе мы к тяжелому психическому расстройству и несомой им муке: педаль тормоза не работает, наше внимание разбредается, а ум пребывает в терзающем его хаосе. Мы импульсивны и едва успеваем исполнять капризы своих побуждений, но ничто нас не удовлетворяет, ибо удовлетворение есть продукт очищения и остановки импульсов желания. Капризов желания так много, что они не могут быть удовлетворены.
Концентрация
Ум сравнивают с обезьяной, которая суматошно прыгает с ветки на ветку и, не зная покоя, пребывает в непрерывном движении. Еще точнее было бы сравнить его с целой группой обезьян, которые разбредаются в разные стороны и занимаются своими делами.
Осознанность помогает нам видеть происходящее ясно, панорамно и без запаздываний, невозмутимость позволяет останавливать мартышек ума, а концентрация есть та сила, которая собирает этих мартышек вместе, дисциплинирует их и подряжает выполнять конкретную задачу. Это следующий этап работы с собой после остановки избыточных реакций.
Когда грубые реакции остановлены и наш ум успокоился, инерция желания замедляется, и теперь его энергия пребывает в подвешенном состоянии. Энергии нужно куда-то устремить себя, и если мы не перенаправим ее, то вскоре она перенаправит себя сама – точно так же, как делала это прежде. Другими словами, нам нужно занять чем-то мартышек, которых мы оторвали от их прежних дел, поскольку долго сидеть на месте они не станут.
Концентрация есть та сила, которая собирает энергию ума в тугой пучок и направляет ее на конкретную задачу. Мы находим для мартышек своего ума, а вернее, для их энергии, новое дело, и это отвлекает их от их старых проказ намного эффективнее, чем прямое применение невозмутимости. К педали тормоза мы добавляем мягкое нажатие педали газа.
Концентрация выстраивается на основе осознанности и невозмутимости, и ее двигателем является либо сила желания, либо чистое стремление, либо их сочетание. Лишь благодаря концентрации осознанность и невозмутимость могут выйти на следующий уровень совершенства.
Буддистский учитель Буддхагхоса (V в. н. э.) в своем крупнейшем трактате о медитации под названием «Путь очищения» использует ставшее классическим сравнение и уподобляет концентрацию лупе.
Когда лучи солнца падают на поверхность параллельно друг другу, они способны лишь немного нагреть сухой лист, ведь их энергия сильно рассеяна. Лучам не хватает единства, собранности в одну точку. Но вот если мы возьмем лупу и подставим ее под солнечный свет, то она соберет разрозненные лучи света воедино, так что их сила многократно умножится. Теперь энергия этих лучей способна с легкостью воспламенять предметы.
Хотя мы привыкли ассоциировать концентрацию с напряжением воли, правильная и глубокая концентрация достигается лишь за счет расслабления всякого напряжения и тотального отпускания. Отпуская тягу прочь за пределы настоящего момента, отпуская волнение и беспокойство, мы естественным образом сосредотачиваем освободившуюся энергию на том, что перед нами.
Ум, который никуда не тянется, обретает устойчивость и собирается вокруг единой точки центра – концентрируется. В этом состоянии мы переживаем не напряжение, а самое полное и блаженное расслабление, какое только возможно. Концентрация несет нам покой, чистоту, ясность, радость и счастье, и только она может освободить ум, пусть и временно, от самых глубоких слоев скопившихся в нем пагубных реакций.
Прозрение
Чем сильнее наша концентрация, тем больше внутренних ресурсов направляется в выбранную область, и эта способность может быть использована как во благо, так и во зло. Если мы невежественны и не понимаем, в чем состоит наша польза, то устроим с помощью этой лупы пожар. Невежественная сила всегда разрушительна как для себя, так и для всего вокруг, ибо она не видит контекста ситуации и не понимает, как установить с ней связь. Невежество направляет энергию концентрации на подпитку эго и на причинение вреда себе и другим.
Как же нам быть, если мы хотим употребить концентрацию во благо? Довольно просто. Первое, на что нам требуется ее направить, это сущностное познание. Мы должны поднести лучи осознанности под свою лупу, чтобы они собрались в единой точке и смогли пройти глубже в ткань реальности.
Осознанность широка, синхронна и ясна, но она все еще поверхностна и рассеянна. Для проникновения вглубь и для изменения наших базовых установок осознанности просто не хватает энергии.
Концентрация преображает осознанность, так что наше познание становится не только ясным и панорамным, но еще и глубинным и сосредоточенным. Будда называл такую способность познания vipassanā. Это слово состоит из приставки vi-, означающей «сквозь», «сверх» и «совершенный», а также глагольного корня passanā, означающего «ви́дение», «созерцание».
Структуру и смысл слова «випассана» можно довольно точно передать как «прозрение». Способность прозрения есть последняя точка в эволюции нашего познания, ибо лишь с очищенным от шума и правильно сконцентрированным умом мы полностью задействуем свои познавательные возможности.
Усиленное концентрацией понимание проникает в самые глубокие и отдаленные части нашей психической жизни. Познавательный сигнал усиливается и с гулким эхом прокатывается по всему уму. Прозрение меняет нас по-настоящему, на что интеллектуальное познание и даже осознанность неспособны ввиду их низкого энергетического потенциала, поверхностности и рассеянности воздействия.
Любящая доброта
Если мы поднесем под лупу правильной концентрации свою осознанность, то она подарит нам ряд сущностных прозрений. Характер этих прозрений, однако, отчасти зависит от той точки, где находится наша лупа. В первую очередь мы увидим такие основополагающие характеристики бытия, как непостоянство, неудовлетворительность и безличность. Это свойства реальности, которые заметны на любом ее отрезке, и от них не скрыться, куда бы мы ни бросили свой взгляд.
Если же мы направим эту лупу на других живых существ и нашу связь с ними, то заметим еще кое-что важное. Мы увидим свое единство и взаимосвязь. Мы суть проявления единой энергии, которая принимает разные формы и сбрасывает их.
Понимая это, Будда подчеркивал, что в круговороте сансары и за бесчисленные космические циклы каждая женщина была когда-то нашей матерью, нашей дочерью, нашей сестрой, нашей возлюбленной, а каждый мужчина был нам отцом, сыном, братом, другом. Это касается и других живых существ.
Мы также замечаем, как нам лучше выстраивать отношения с другими живыми существами для своего и их блага, а также то, как эти два вида блага взаимосвязаны. Под воздействием нашего прозрения энергия чистого стремления становится истинной любовью.
Можно возразить, что любить можно и без всяких прозрений и любых других умопостроений, без невозмутимости, осознанности и дисциплины ума. Популярное представление утверждает, что любовь есть нечто естественное, спонтанное и дающееся человеку без труда, если он только решится отворить ей двери.
Увы, это не совсем так. Без труда и знания действует лишь автопилот желания, то есть инстинкт с присущими ему хищностью и невежеством. Никакой любви на автопилоте не бывает, если мы, конечно, не проделали внутреннюю работу, необходимую, чтобы наш автопилот сильно скорректировать.
Будда неустанно подчеркивал, что без овладения умом и без прозрения можно обладать лишь той любовью, которую в древней Индии называли pema. Это было общепринятое слово для любви во всяком ее обыденном проявлении: от романтической любви до родительской или дружеской.
Такая любовь основана на цеплянии: на желании обладать и на сопутствующем ему ощущении собственной бедности при отрыве от объекта любви, а также на желании одарять любимого все новыми и новыми объектами обладания.
Пема не только основана на жажде обладать и враждебности ко всему, что мешает утолить эту жажду, но и подпитывает их дальнейшее разрастание, а потому несет многочисленные беды. Слово pema и родственные ему понятия Будда использовал, когда учил об опасностях привязанностей и всякого рода бытовых любовей. Он говорил так:
«Ничего не любите, ибо разделение с любимым болезненно. Свободен от пут тот, кто не имеет ни любимого, ни нелюбимого»[3].
Без прозрения и дисциплины ума мы можем быть добренькими, но не в силах быть истинно добрыми. Наша доброта будет построена не на истине, а на страхе конфликта, на нашей слабости и беззубости или же просто инстинктивной склонности, которую мы получили в дар от природы и обстоятельств жизни. И в равной мере без развития понимания и дисциплины ума мы можем любить силой своего желания, но нам остается недоступна истинная любовь, то есть любовь, основанная на прямом понимании истины и преображенная этим пониманием.
Истинную любовь, любовь духа, Будда называл весьма непривычным для обыденной речи словом mettā, которое принято переводить словосочетанием «любящая доброта». Слово mettā произошло от санскритского прилагательного mitra, означающего «добрый», «благорасположенный», «дружелюбный».
Mitra также является существительным, означающим «друг», а в литературном языке значит еще и «солнце». Все эти смыслы важны для понимания любящей доброты.
Любящая доброта есть творческая энергия ума, которая была очищена и освобождена прозрением в истину и выражает тотальную волю к благу. Любовь пропитана теплым ощущением взаимосвязи со всем вокруг и спонтанно выражает себя в актах сострадания – более конкретных проявлениях mettā, направленных на помощь тем, кто в ней особенно нуждается. В этом смысле любящая доброта подобна и преданному другу, и солнцу, согревающему живых существ своими лучами.
Важно понимать, что истинной любви всегда присущ активный настрой. Это не просто громкие речи, согревающие нас эмоции и сентиментальные фантазии, которые мы переживаем наедине с собой, а вполне осязаемые благие поступки. Первое прозрение на этот счет я получил еще в подростковом возрасте благодаря работам Эриха Фромма. В своей книге «Искусство любить» Фромм писал:
«Если женщина говорит, что любит цветы, но мы видим, что она забывает их поливать, то мы не поверим в ее „любовь“ к цветам. Любовь есть активная озабоченность жизнью и благополучием того, кого мы любим».
Вот пробный камень любви: тот, кто любит, не забывает поливать цветы. Но истинная любовь не ограничивается узким набором фаворитов, а лелеет всех живых существ без желания обладать ими для собственного удовольствия и без цепляния за них. Желания обладать в нас нет хотя бы потому, что человек с развитой способностью любящей доброты уже и так фундаментально богат. Он видит, что «вода повсюду», и не испытывает ни в чем нехватки.
Будда учил тех, кто занимается духовной практикой и желает обрести счастье и свободу, ничего не любить в смысле pema и любить все и всех в смысле mettā. Тем не менее переход от первой ко второй является постепенным процессом. Все то, что мы говорили об отношениях желания и чистого стремления, будет справедливо и здесь. Мы не можем сразу и полностью отказаться от любви желания и не должны этого делать. У нас все равно не выйдет, мы лишь одурачим себя, и это приведет к новым бедам.
Сперва наши привязанности, как и силу желания в целом, следует умерить и очистить от ослепления, крайностей и невротизма. Гармонизируя любовь желания, мы шаг за шагом готовим себя к переходу на более совершенный способ отношения к себе и миру – любящую доброту. В один прекрасный момент мы сможем отбросить жесткую скорлупу привязанностей к людям, вещам и состояниям и заменить их свободой любящей доброты.
Развитие любящей доброты настолько важно еще и потому, что это самый прямой антидот от страха и враждебности. Мы не боимся того, что любим, и мы не испытываем враждебности к любимому. Косвенно любящая доброта исцеляет нас и от жажды, поскольку наполняет ощущением богатства и полноты, которые не нуждаются ни в какой подпитке обладанием.
Очищая ум от ядов и наполняя нас творческой энергией, любящая доброта еще больше совершенствует прозрение. Страх, враждебность и жажда мешают видеть и заставляют воспринимать все в искаженном свете. Под воздействием этих реакций одни аспекты реальности преуменьшаются, другие преувеличиваются, а третьи полностью выпадают из нашего внимания.
И страх, и агрессия, и жажда есть формы бегства от того, что есть, к чему-то другому. Они утягивают нас прочь, причем весьма нетерпеливо и грубо, а потому мешают понимать происходящее. Любящая доброта, напротив, есть открытость, принятие и неспешность, отворяющие двери высшему пониманию.
Сиддхи
Представленный здесь список высших способностей ума не является полным и не может быть таковым, поскольку формы нашей творческой энергии не поддаются окончательному исчислению. Посчитать способности ума – это все равно что посчитать количество цветов в спектре. Это нельзя сделать, поскольку электромагнитный спектр видимого света не разделен на части аккуратными границами.
Хотя вслед за Исааком Ньютоном мы привыкли выделять в нем семь базовых цветов, мы могли бы разделить его и на десять частей, и на миллион, поскольку сам по себе спектр является непрерывным.
Тот факт, что Ньютон разделил световой спектр и, соответственно, радугу на семь цветов, объяснялся исключительно его любовью к числу семь и мистическому значению данного числа. С той же произвольностью мы разделим спектр высших духовных возможностей человека на десять частей, и здесь также не обошлось без дани уважения к красоте некоторых чисел. Но самое главное, число десять представляется хорошим балансом между слишком большим и слишком малым числом пунктов, ибо обе крайности повредят пониманию.
Все перечисленные способности, вплоть до любящей доброты и включая ее, выстроены так, что рождаются из предыдущих. Концентрация может быть выстроена лишь на фундаменте из осознанности и невозмутимости, а также разных сочетаний желания и стремления. Прозрение не достигается без определенных объемов концентрации, а любящая доброта не раскрывается в нас без прозрения.
Одновременно каждая следующая способность в этом списке помогает развитию предыдущих. Чем более развито наше прозрение или, к примеру, концентрация, тем полнее невозмутимость и тем яснее и устойчивее осознанность.
Последняя категория высших способностей ума, однако, выбивается из этой закономерности, поскольку в нее помещается все то важное в нашем духовном развитии, что не попало в первые девять. Дело в том, что, сконцентрировав творческую энергию ума, мы можем развить в себе не только прозрение и любящую доброту, но и любую другую способность в рамках спектра человеческих возможностей, будь то интеллект, память, воображение, уверенность в себе, усердие, красноречие или щедрость. Им поистине нет числа.
У этой собирательной и разнородной группы способностей нет устоявшегося названия, и я здесь обозначаю их словом «сиддхи» (санскр. siddhi, пал. iddhi: «достижение», «способность», «сила»). Так в буддизме и йоге принято называть различные сверхспособности, которые, согласно традиции, могут быть раскрыты в нас благодаря медитации или же возникают в ней сами собой.
К их числу принадлежит способность осознавать себя в сновидениях, повышать температуру своего тела и с легкостью переносить любые погодные условия, а в Палийском каноне упоминаются и такие сиддхи, как телепатия, всевидящее око, левитация и телепортация, которые покажутся многим из нас совсем уж фантастическими.
Я придаю понятию сиддхи еще более широкий смысл, и в целях удобства мы будем называть так любые способности, установки поведения и привычки, кроме перечисленных в первых девяти пунктах, которые мы можем целенаправленно и напрямую культивировать в ходе духовной практики.
Строго говоря, любящая доброта также является сиддхи, но поскольку это самая главная из сиддхи, то будет правильно выделить ее в особую категорию. Позже мы еще поговорим о специфике медитаций этого типа, как им учил Будда и как их можно использовать сегодня.
Приведенную здесь систему из десяти высших способностей ума можно упростить до трех великих сил ясности, покоя и любви. Каждый элемент этого «магического треугольника» тесно связан с двумя другими и усиливается ими. Ясность включает все формы нашего познания, и ее развитие требует покоя и любви. Покой точнее всего описывается понятием невозмутимости, и его высочайшее развитие требует ясности и любви. Соединяясь в особом соотношении, эти три силы рождают концентрацию.
Наконец, когда мы объединяем ясность и покой с творческой энергией жизни и именно на ней ставим особый акцент, эта энергия очищается, меняет свое качество и становится любовью.
Как устроена медитация
Каждая ситуация жизни ставит перед нами специфические задачи, и для их решения мы обращаемся к тому главному, что у нас есть, – к врожденным способностям нашего ума. С течением времени и в процессе регулярного применения наши способности развиваются согласно заложенным в нас природным механизмам – точно так же, как от физической нагрузки на нашем теле нарастают мышцы, а часто повторяемые нами движения становятся увереннее и точнее. Мы наблюдаем результаты собственных действий, получаем обратную связь от жизни, и в нас само собой что-то меняется.
Большая часть процессов нашего развития происходит автоматически, и это поистине прекрасно. В автоматических программах мозга окаменела мудрость не то что миллионов, а миллиардов лет предшествующего опыта эволюции.
Именно автоматизм придает деятельности мозга невероятную устойчивость в этом сложном и неустойчивом мире. Он крайне упрощает работу с мозгом и телом для неопытного пользователя, каковым является каждый человек, родившийся на свет. Отлаженная система с десятками тысяч предустановленных в нее программ уверенно ведет нас там, где мы бы не прошли самостоятельно, если бы у нас была свобода принимать решения о каждом шаге и сердечном порыве.
Тем не менее многие решения природы являются компромиссными, а достоинства имеют оборотную сторону. Оборотная сторона автоматизма состоит в том, что он страдает излишней жесткостью и слабостью воображения, а потому мешает существу развиваться дальше.
Развитие живых существ, движимых непластичными моделями поведения, происходит крайне медленно и в основном в масштабе поколений, а не отдельных особей. Установленные в них программы производят заготовленные реакции на привычные сигналы ситуации, но в нетипичных обстоятельствах они чудят и совершают критические ошибки. Эти поведенческие шаблоны хорошо обеспечивают тот уровень существования, для которого они возникли, но им не хватает гибкости, чтобы создать что-то поистине новое в обозримом будущем.
Если мы хотим продвинуться дальше уровня сознания пещерного человека, то каждый наш шаг вперед будет шагом, который отдаляет нас от удушающей гиперопеки автоматизмов ума и делает нас чуть свободнее. На первых порах эта свобода будет страшной и тяжелой, но также чарующей и невообразимо интересной.
Естественно, можно стать более сильными и ловкими, просто передвигая тяжелые предметы по мере того, как жизнь будет от нас этого требовать, но мы никогда не сравнимся в силе и ловкости с тем, кто сделает развитие тела своей целенаправленной задачей.
Со способностями ума все устроено точно так же. Столкновение с вызовами жизни способно научить нас владению собой, подарить нам радость и спокойствие, ясное понимание и концентрацию внимания, а также раскрыть наши творческие возможности, но мы никогда не разовьем их выше определенного и довольно скромного порога, если не сделаем развитие ума своей целенаправленной задачей.
Переход от бессознательного развития жизни в режиме автопилота к сознательному и методичному управлению жизнью зовется медитацией. В медитации мы поэтапно снимаем свое поведение с автопилота и избавляемся от заботливых пеленок природы, которые превратились в оковы. Мы очень благодарны этим пеленкам за оказанную некогда поддержку (и это вовсе не сарказм, а чистая правда), но мы понимаем, что пришла пора избавиться от детской одежды, ибо она начала стеснять наше движение и причиняет большое страдание.
Мы начали задыхаться в пеленках автоматизмов: они походят на саван мертвеца. Мы больше не хотим ждать, пока мышцы ума сами собой нарастут в ходе удовлетворения потребностей и выполнения повседневных дел, а потому отправляемся в спортивный зал (то есть в зал для медитации) и создаем программу тренировок для ума.
Медитация – это осознанное и целенаправленное использование врожденных способностей нашего ума для его прямого очищения, совершенствования и освобождения.
Слова «осознанное использование» означают, что в медитации мы отслеживаем то, что происходит здесь и сейчас, и взаимодействуем с состояниями своего ума в момент их возникновения – без задержек и запаздываний. Мы работаем со своим умом на микроуровне – в посекундном масштабе.
Это обстоятельство и составляет коренное отличие медитации от прочих видов деятельности. И на работе, и в учебе, и в общении, и на отдыхе мы большую часть времени находимся в режиме автопилота. Нами движет инерция автоматизмов, и наш ум, постоянно отвлекаясь, пропускает не только секунды, но и минуты, часы и порой даже целые дни.
Лишь медитация снимает нас с автопилота и позволяет погрузиться в глубины своего ума, на микроуровень собственной жизни, и увидеть то, что там происходит. Из этих крошечных и стремительных процессов, разворачивающихся каждое мгновение, слагается вся наша жизнь. Только если мы своевременно замечаем привычки своего ума в посекундном масштабе и в момент их возникновения, у нас появляется возможность приложить правильное усилие, скорректировать их и обрести свободу.
Медитация учит человека управлять пластичностью своего ума напрямую, вместо того чтобы дожидаться, пока мир сам придаст нам благоприятную форму. Мы начинаем двигаться не вовне, к обделыванию разнообразных внешних дел, а внутрь самих себя. Сам способ нашего бытия становится нашей главной задачей, и благодаря этому мы впервые устанавливаем подлинную связь со внешним.
Именно так медитацию воспринимал Будда, хотя для объяснения ее природы он не использовал спортивные аналогии и не говорил об автоматических программах нервной системы. Сообразно духу своей эпохи Будда сравнивал медитацию с укрощением и дрессировкой дикого зверя, в ходе которых преодолевается ведущая нас принудительная инерция – наша карма. При всем поверхностном различии образов их смысл одинаков.
Высшие способности ума целесообразно развивать в любых обстоятельствах. Когда все гладко и жизнь к нам милосердна, они позволяют нам в полной мере насладиться ее дарами, расцвечивают все вокруг нас яркими красками и создают атмосферу свежести, ясности и свободы. Без осознанности и невозмутимости, без энергии чистого стремления и умения концентрировать свое внимание мы не сможем принять дары жизни и будем страдать и разрушать даже в самых благоприятных условиях.
Однако эти способности особенно необходимы человеку в те тяжелые периоды жизни, когда мы проходим сквозь неудачи, болезни, беды и утраты. Освобожденные способности нашего ума смягчают наносимые нам удары и позволяют обрести покой среди яростных бурь и отыскать блаженный оазис даже в суровой пустыне.
Благодаря медитации мы видим, как возникают состояния нашего ума, и учимся управлять ими напрямую и изнутри себя, а потому никакая перемена во внешних обстоятельствах жизни не способна лишить нас счастья, смысла и деятельности. Точно поплавок, мы возвращаемся в вертикальное положение и после самого сильного порыва ветра.
Тот настрой неистощимого богатства, которым человека наполняет духовная практика, прекрасно выразил великий японский поэт Мацуо Басё в своем хайку:
С тех пор как мой дом сгорел,
удобнее стало следить
за восходом луны.
Поистине, незавидно положение человека, который сталкивается с трагической стороной жизни, не встав обеими ногами на путь освобождения ума, ибо он будет беспощадно наказан автоматизмами ума за все то, что идет не по плану. Когда начинается пожар, неразвитый ум нигде не находит защиты, ибо огонь не только пожирает его собственность, но и сжигает его изнутри. Он не видит неистощимого богатства возможностей жизни, не видит луны, которая остается нетронутой вне зависимости от событий на земле и на которую тем удобнее смотреть, чем меньше нас обременяет цепляние.
Да, работа с умом тяжела, но если и имеет смысл заниматься чем-то тяжелым, то в первую очередь этим. Тот, кто увидел блага, несомые духовной практикой, находит в жизни драгоценный смысл, который уже никогда его не покинет, даже если он совсем один, даже если он в аду.
Пути назад больше нет, и перемены обстоятельств раз и навсегда теряют значение. Сколь бы ни были тяжелы обстоятельства, эта работа остается так же важна, как и всегда. Когда же в нашей жизни все относительно неплохо, нам нужно с особой благодарностью использовать данные нам возможности для практики. Учиться медитации внутри водоворота хаоса будет крайне проблематично.
Медитация устанавливает прямой контакт человека и с самим собой, и с миром вокруг, ибо мы слеплены из одного теста. Только она освобождает, и потому только она меняет человека глубоко и изнутри, в то время как цивилизация воздействует на нас лишь внешним образом, манипулируя уже сложившимися в нас автоматизмами.
Даже если ученые изобретут волшебную таблетку или научатся одним нажатием кнопки дарить людям счастье, ясность, покой и силу, то перед нами все равно встанет вопрос о том, как нам распорядиться этими новыми возможностями. Каковы бы ни были способности, дарованные нам технологиями, их можно будет развивать и дальше.
Это значит, что от медитации нам не отвертеться, и не наступит эпоха, когда она не будет нужна. Медитация учит нас совершенствовать свой ум напрямую и понимать себя и мир в сосредоточенном акте внутреннего усилия, и пока ум вообще существует, ее будет нечем заменить.
С чем работает медитация
Будда сравнивал процесс медитации с укрощением дикого слона[4]. В древней Индии тех времен только что пойманного слона привязывали к столбу на прочной веревке. Разумеется, слон не хотел быть привязанным и не желал ничему учиться. Он приходил в натуральную ярость, пытался порвать веревку и убежать назад в лес к той жизни, которую он прежде вел. Требовалось держать слона на привязи несколько дней, прежде чем его надежда сбежать в лес достаточно ослабнет и его можно будет обучать.
Так и наш ум, когда мы начинаем за ним наблюдать, ведет ту же самую дикую лесную жизнь, как и десятки и даже сотни тысяч лет назад. В лесной жизни ума есть свои несомненные радости и красоты, но при всем при этом она остается жизнью дикой, несвободной и наполненной страданием.
Чтобы обучить дикий ум новым навыкам, мы должны ограничить его склонности, привязав его к столбу объекта медитации. Как только мы это делаем, он приходит в натуральную ярость и пытается порвать веревку, чтобы вернуться назад, к лесной жизни.
При дрессировке слона укротителю приходится преодолевать сопротивление слоновьих инстинктов и сложившихся у него привычек, которые тянут слона в лес. Людям же в процессе медитации приходится преодолевать сопротивление сложившихся у них реакций влечения, отторжения и невежества (то есть искажений восприятия).
Реакции представляют собой застывшие формы энергии, которые воспроизводят себя вновь и вновь в отрыве от уникального характера ситуации. Это наши детские пеленки: автоматизмы ума, которые помогают ему дойти в своем развитии до некоторого предела, но мешают подняться выше.
Один из частых эпитетов Будды в сутрах Палийского канона – это «укротитель людей». Речь здесь не о насильственном подчинении, а о воспитании и окультуривании того в нас, что является диким и невежественным себе же на погибель.
Лишь кажется, что дикий зверь свободен и пребывает в блаженстве в своих джунглях. Не стоит обманываться благодушными документальными фильмами о природе и создавать на их основе представление о том, каково живется зверю. На самом деле это очень жестокий мир: век зверя короток и полон страданий, и никакой свободы зверь не имеет, ибо пребывает в плену у собственных инстинктов и желаний, которые не способен даже осознать, что бы он ни делал, не говоря уже о том, чтобы ими управлять.
Человек, который не прошел через тренировку ума и не привязал ум к столбу объекта медитации, также не обладает свободой. Он следует принудительной инерции ума, но, в отличие от слона, человек может эту инерцию опрокинуть.
Медитация временным образом лишает свободы то самое в нас, что создает несвободу. Мы привязываем свои реакции к столбу, из-за этой скованности их повторяющиеся циклы нарушаются, и энергия реакций переходит в новое – более чистое и пластичное – состояние. Ограничивая свободу того, что создает несвободу, медитация освобождает. В этом ее диалектика.
Имея это в виду, духовную практику также можно определить как целенаправленную работу по освобождению от таких внутренних препятствий, как ненависть, жажда обладания, страх, страдание, гордыня, зависть, избыточное сомнение, невежество, беспокойство, рассеянность, леность, вялость и многие другие.
Препятствия, однако, не есть лишь досадные помехи нашему развитию; это еще и путь, по которому оно проходит. Сталкиваясь с сопротивлением реакций, учась отпускать их, расслаблять и распутывать их узлы, мы становимся сильнее. Здесь также уместна спортивная аналогия. Отягощения препятствий, которые мы добровольно принимаем на себя, есть то единственное, что позволяет нашим мускулам окрепнуть, и нам следует отнестись к ним с благодарностью.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
