Читать «Детки в клетке» — Евгения Кретова онлайн
Страница 8 из 11
– Голодная?
Мать суетилась около плиты. На ней был домашний трикотажный костюм с вытянутой цветастой кофтой и бесформенными бриджами, светлые волосы собраны в «дульку» на затылке. Хоть Маргарита Сергеевна и была поваром, у нее была прекрасная фигура. Стройная и гибкая, она легко могла сойти за студентку, тем более что почти не пользовалась косметикой и имела прекрасную кожу. Бидон с борщом уже стоял посреди стола, рядом с ним лежал испачканный красноватым бульоном половник, а мать как раз ставила кастрюлю на огонь. Не оборачиваясь к дочери, она весело велела6
– Давай, руки мой скорее, пообедаем.
– Я не голодна, – соврала Маша, стараясь не морщиться от запаха разогреваемого обеда. – У Вани пообедала, – соврала еще раз и прикусила губу: желудок жалобно ворочался.
Мать повернулась к дочери.
– Маш, ну я же просила… – в ее голосе было осуждение и какая-то детская в своей наивности обида.
– О чем? Что такого, что пообедала у своего парня?
Мать медленно, будто с неохотой выдохнула. Ее румяное, раскрасневшееся после просмотра сериала лицо, вмиг потемнело и посуровело, вертикальная морщинка разделила лоб, темные брови сомкнулись.
– Маш… – она устало опустилась на табурет, подперла кулаком голову. – Ну что ты… Они и так нас за нищебродов держат, а ты еще, будто сирота, постоянно у них ошиваешься… обедаешь…
– Я не ошиваюсь. Мы заскочили с Ваней за его конспектом, он сегодня на курсах должен быть, и теть-Ира нас накормила…
Маша снова закусила губу и отвела взгляд: матери врать она не любила. Не потому, что совестно или боялась разоблачения, а потому, что мать каким-то образом всегда знала, когда ей врут. Вот и сейчас качнув головой, она встала и, взяв половник, принялась размешивать в кастрюле борщ.
– Чем хоть кормила вас «теть-Ира»? – она с ехидцей передразнила дочь.
– Тоже борщ…
– Ты ж не любишь, как она его готовит?! – мать снова развернулась к ней.
Она вспомнила старое вранье Марии, когда та рассказывала, по какой причине они с Иваном допоздна гуляли. Кажется, тогда Маша впервые соврала маме, сказав, что специально не пошла домой к своему парню, чтобы его мать не беспокоилась и не готовила им обед, ведь она его все равно готовить не умеет.
– А что я могла сделать, – девушка чувствовала, как заливается пунцовой краской, даже уши загорелись от такого немыслимого количества вранья, – неудобно же. Пришлось съесть.
Мать явно не поверила ей, смотрела напряженно. Однако предложила:
– Садись хоть чаю попей.
– А сериал твой закончился? – Маша указала на дверь в гостиную, все еще надеясь, что задушевного разговора удастся избежать.
Мать еще раз помешала в кастрюле, закрыла крышку бидона и отправила его в холодильник, пробормотав:
– Ни туда, ни сюда осталось… – и уже громче добавила: – Так нет его сегодня, сегодня же среда, а по средам про моего Мехмедика не показывают.
Она снова весело улыбнулась. Протерев стол, поставила на его середину вазочку с печеньем, масленку, белых хлеб и тонко порезанный сыр.
– Садись уже.
Щелкнул выключатель чайника. Мать сняла с полки любимую кружку Маши – зеленую, с рисунком мультяшного динозаврика, пузатого и улыбчивого, сунула в нее пакетик с заваркой и наполнила кипятком. Она действовала спокойно, размеренно, уверенная в том, что дочь не ускользнет от чаепития.
Маша покосилась на хлеб и сыр – это был шанс съесть бутерброд. И направилась к столу.
– Руки не помыла, – напомнила мать.
И пока она наливала себе глубокую тарелку борща, Маша свернула в ванную, чтобы вымыть руки.
Когда она вернулась к столу, мать уже ела. Смачно прихлебывая, заедая коркой черного хлеба.
Маша, поморщившись, неловко устроилась за столом.
– Приятного аппетита.
Мать отправила в рот разваренный кусок говядины, лукаво прищурилась:
– Зря отказалась. Вкусняцкий борщец.
– Я не голодна, – повторила скорее себе, чем матери, Маша и потянулась за хлебом.
Намазав его маслом, положила два кусочка сыра сверху.
– Сахар в чай положи, – посоветовала мать, разглядывая старания дочери, – а то без глюкозы башка работать не будет, а у тебя одиннадцатый класс. Башка должна работать ого-го…
Какое-то время они молчали: мать уплетала борщ, Маша, уткнувшись носом в кружку, пила чай. Она даже выдохнула с облегчением, решив, что от разговоров сегодня избавлена. Она запивала чаем печенье, ее мысли текли расслабленно в направлении невыполненной домашки и звонка Ивану, как только он освободится. От второго бутерброда девушка отказалась – побоялась, что мать расценит это как голод и заставить съесть этот чертов борщ. Желудок, обманутый сладким чаем и тощеньким лакомством, чуть замолчал.
– Как у тебя дела-то, дочь?
Мать отставила тарелку в сторону, сложила руки перед собой. Она смотрела на Машу внимательно, если бы та не задумалась так глубоко, то вовремя заметила бы интерес, и вопрос не застал бы ее врасплох.
Закашлявшись, Маша отставила кружку. Мать привстала, похлопала ее по спине:
– Ну-ну… Нервная вся. Год только начался, а уже вся на взводе… Рассказывай, как дела, как учеба, что учителя говорят об экзаменах…
Маша пожала плечами: на дежурные вопросы она могла ответить дежурно. Поэтому отозвалась уклончиво:
– Да нормально все.
– «Нормально» – это никак, Машунь. А «никак» в одиннадцатом классе – это плохо. Это опасно, Машунь. Тем более для нас с отцом… – она встала из-за стола, одернула занавеску, впустив в комнату запах дождя. Скрестив руки на груди, она буравила взглядом дочь. – Провалишь экзамены, на бюджет не поступишь, и все… Мы платно не потянем, сама знаешь.
– Знаю…
– Отец и так с рейсов не выходит, черный уже от усталости… А у меня знаешь какая зарплата.
– Я знаю!
Маша не хотела повышать голос, но он сорвался. И теперь звенел под оранжевым абажуром.
– Че ты орешь? – Мать не ругалась, но удивилась.
Маша поторопилась извиниться:
– Прости, – закусив губу, она опустила глаза. – Ты постоянно говоришь, что мы не можем себе позволить… А я… А мне и так страшно…
– Чего тебе страшно?
– Что не поступлю, что придется идти на специальность, от которой воротит, что Ване придется за меня краснеть перед родителями…
Сказав, она поняла, что сболтнула лишнего, сразу замолчала и втянула голову в плечи.
– А с чего это вдруг они должны за тебя краснеть? Ты не уродина, не дура, не наркоманка какая-то… Порядочная девочка. Чего им тебя стыдиться?!
– Мам… – Маша просительно взглянула на мать. Но ту уже было не остановить.
Маргарита Сергеевна вернулась к столу, схватила тарелку, с шумом бросила ее в раковину, так же сгребла вилки, ложки – те со звоном присоединились к тарелке.
Мария вцепилась в ручку ножа, которым только что размазывала масло по ломтику хлеба. Девушка смотрела на побелевшие костяшки тонких, безвольных пальцев, и не видела их, перед глазами темнело. Мутная поволока застилала взгляд, в голове звенел только материнский голос.
– Мне это вообще нравится! – металась та. – Говорила я – не пара он тебе, сопли на кулак устанешь наматывать. Белоручка! Мажор! Сам из себя ничего не представляет, на мамкины и папкины деньги живет, а туда же, кочевряжится еще. И эта, мать его, ему пример…
– Мам…
– … Что они вообще о себе возомнили, кого-то мерить, кого-то оценивать. А оценивалка-то не мала?!
– МАМА! – Маша вскочила и с грохотом отбросила от себя нож. Он подпрыгнул над столешницей, откатился к краю стола.
Мать побледнела.
– Дочь… – сорвалось с пересохших губ, на лбу пролегла сосредоточенная и злая морщинка.
– Никогда. Не говори. О нем. Так.
Маша чеканила слова, мутный взгляд блуждал по материнскому лицу, а в сердце ворочалась ледяная змея: она осталась одна, совсем одна, если бы они ее любили, они бы никогда не сказали так. Они – это мать с отцом. И хоть отца сейчас не было на тесной кухоньке, он незримо присутствовала во всем. Он заочно соглашался со всем, что решила в его отсутствие Маргарита. От того так отчаянно холодно стало Маше. Ее колотило.
– Он работает. Он все решит… мы будем вместе, поняли? – она так и говорила с матерью, обращаясь к ней, как к обоим родителям. – Мы любим друг друга, слышите?
Развернулась, бросилась вон.
– Мария!
Маша резко остановилась, обернулась – теперь она отчетливо видела ее растерянное и какое-то жалкое лицо, от того еще более ненавистное:
– Вы его не знаете, и говорить о нем гадости – это подло!
– Машенька, – мать, сложив руки на груди, шагнула к дочери. – Давай поговорим… Это все от нервов, что ты сейчас сказала… Ты вцепилась в этого парня, думая, что вытянула счастливый билетик во взрослую жизнь. Ты идеализируешь его, это нормально в твоем возрасте… Но он же унижает тебя своими указаниями, что делать, что не делать.
Девушка отшатнулась.
– Ненавижу!
Слезы, будто линзы, отражали исказившееся лицо матери. Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось под сердцем, но тут же было придавлено более тяжелым – злостью.
– Не лезь в мою жизнь, слышишь?
Развернувшись, Мария выскочила из кухни, бросилась в свою комнату, с грохотом захлопнула за собой дверь и рухнула на кровать. На губах осели невысказанные слова – про Ваню, какой он хороший и как ото всех защищает и ничего-ничего для нее не жалеет, как хорошо им вместе, как мама все неправильно понимает. В груди стало тесно.
Ей нужно что-то делать. Но что? Это жуткое, беспомощное состояние зависимости. Уйти? Заявят в полицию, вернут, еще и на учет поставят. А это все, клеймо в личном деле, кто ее в ВУЗ нормальный возьмет? А без образования она что, борщи будет всю жизнь варить?
– Ну уж нет!
Мария резко села, опустила ноги на пол. В ее комнате все было по-простому. Мать убиралась сама, когда был выходной, дочь воспринимала это как должное. Ей ведь некогда, ей надо свою жизнь устраивать. И вот сейчас со злостью изучала ровно поставленные книги, любовно отглаженную форменную рубашку, рукав которой торчал из приоткрытого шкафа, свежий букетик на подоконнике. В дешевой, еще бабушкиной вазочке. «Совковой», как сказал Ваня, когда впервые оказался в ее квартире три года назад. И смеялся. А Маша тогда была готова сквозь землю проводиться – чувство неловкости за свою семью, ее бедность и простоту нравов тогда превратилось в отчетливое чувство стыдливой брезгливости. От этой бедности хотелось отмыться. И Ваня, начавший ухаживать за ней в прошлом году, стал для нее тем счастливым билетиком, о котором она так мечтала. И выпустить этот билетик из рук Маша Филатова не планировала.
Тогда
За месяц до гибели Ивана
Глава 14
Алиса выскочила из класса, бросилась по коридору. Щеки горели, перед глазами все плыло из-за слез. В ушах звенело – если бы не Ирма, Софья бы ее растерзала.
«Господи, как же я ее ненавижу!».
Девушка ворвалась в туалет, хлопнула за собой дверью. Остановилась напротив раковин. Руки легли на гладкий фаянс, взгляд уперся в отражение. Алиса рвано дышала, захлебываясь от обиды и страха, – Софья это так не оставит.
«Не пойти завтра в школу? Типа заболела», – мысли метались в голове словно ужи на сковородке.
Хуже всего было то, что Софья могла развернуть конфликт таким образом, будто это Алиса сдала одноклассников про списывание проверочной, будто это она указала на ошибки класса. Никто не подтвердит, что этого не было – слово ее, Алисы, против слова классной. И бойкота ей не избежать.
«Даже Нотка мне не поверит», – застонала Алиса, представив лицо подруги, когда та в электронном журнале увидит «двойку» с повышенным коэффициентом в конце четверти.
– Черт, что же делать…
Решение – безумное в своей наглости и дикости – пришло в тот же момент.
Алиса схватила рюкзак, поправила на плече. Включив кран, плеснула холодной воды на лицо, смочила руки. Не вытирая о бумажное полотенце, встряхнула. Еще раз взглянула на свое отражение в зеркале, прикидывая, получится ли реализовать ее план. В любом случае другого у нее не было. Выдохнув, она вышла из туалета и, оглядевшись по сторонам, снова направилась к кабинету Софьи. Тот был заперт – Ирма увела классную отмечать чей-то день рождения.
«Приятного аппетита», – усмехнулась про себя Алиса и, спустив с плеча рюкзак, пристроила его у ноги. Из бокового кармана вытянула длинную металлическую линейку. Еще раз оглядевшись по сторонам, прислушалась к тишине.
Ловко вставила линейку в щель между створкой и косяком, провела вертикально вниз, уперлась в «язычок». Чуть надавив на дверь, резко подцепила «язычок» и просунула линейку в образовавшийся зазор. Дернула ручку вниз и на себя – дверь с жалобным скрипом поддалась и отворилась. Алиса вытянула шею, замерла, прислушиваясь к шагам по лестнице. Сердце пропустило удар, кубарем покатилось в ноги, но тут же подпрыгнуло к гортани, будто бы было резиновым мячиком. Шаги удались.
Алиса зашла в кабинет и притворила за собой дверь. План, такой четкий до начала исполнения, сейчас выглядел все более странным и опасным. Девушка в задумчивости придвинула тетрадные листки к окну, повернула хрустальную вазу с цветами таким образом, чтобы луч солнца падал на стопку с проверочными. Алиса помнила, что в каком-то из репортажей по ТВ слышала, как выгорела квартира из-за водяной линзы и самовозгорания занавесок. Софьи в кабинете нет, когда она сюда вернется, неизвестно. К тому моменту помимо проверочных может загореться стол, кабинет и даже весь этаж. Алиса поежилась, вспоминая жуткие кадры.
Торопливо убрала вазу и даже проверила рукой стопку бумаги, не стали ли та теплой.
Отодвинув вазу, она поставила ее на край подоконника, решительно распахнула створку окна и выбросила часть проверочных в окно. Сверху положила работу Маши Сафроновой – она использует чернила, чем очень гордится. Отошла от стола, придирчиво осмотрела стол и подоконник. Чуть прикрыла створку. И сделала осторожный шаг назад, к выходу.
Рюкзак она держала в руке, аккуратно притворила за собой дверь и стремглав побежала прочь, свернув на другую лестницу. И покинула здание школы через другое крыло.
Нотка ее не дождалась. «И слава богу!», – решила Алиса. Ей нужно было успокоиться и проветрить мысли. Дома ее ждал разговор с матерью и настойчивые уговоры отца отправиться с ними на прогулку.
Отец любил ездить на велосипеде по парку. Танька всегда увязывалась за ним, чтобы на обратном пути остановиться в кофейне, выпить по чашке чая или съесть мороженое. Два часа наедине с отцом в режиме «свободные уши», для болтушки Таньки это было удовольствие. Алиса же от такого количества времени, проведенного с родней, чувствовала острую интоксикацию. Ей потом неделю приходилось восстанавливаться.
Алиса любила одиночество, эти редкие моменты, когда отец и Танька на прогулке, мать занимается своими делами или отправляется по магазинам. Этот, последний случай становился великим счастьем. Алиса оставалась одна в большой и уютной квартире. В тишине, едва защелкнется замок, она проходила по комнатам, дотрагиваясь до мебели, поглаживая портьеры, выключая случайно оставленный в ванной свет. Потом заваривала себе большую кружку чая и садилась за компьютер – там в недрах мировой паутины ее поджидали друзья из разных уголков мира, хитроумные стратегии и захватывающие сражения. Там она была Alizzet17.