– Старри…
– Какого хера! – вырвалось у Эстер. – Прости, Нин. Открой, пожалуйста, багажник.
Нин примирительно вскинула руку, другой рукой она потянулась к рычагу возле своего сиденья. Эстер постаралась не обращать внимания на беспокойство, отразившееся на лице Нин.
Они вылезли из машины, забрали с заднего сиденья вещи Эстер и пошли к открытому багажнику. Нин потянулась было за лебедем, все еще завернутым в плед, но Эстер ее опередила. Осторожно подведя ладони под плед, она подняла птицу – на руки легла тяжесть мертвого тела. Мягкие перья, кости, ребра. Интересно, подумала она, как Нин уложила шею птицы. Эстер почему-то боялась, что лебедю больно.
– Мимо прачечной? – спросила Нин.
Это чтобы не идти мимо тату-студии, в которой сейчас работала Фрейя, догадалась Эстер. Она послушно последовала на Нин, неся птицу в объятиях.
Они обогнули веранду перед домом, прошли вдоль торца. Эстер пошатывалась под тяжестью лебедя. Она, дрожа, несла память о жизни, которая больше не встретит ее дома, – о быстрых шагах Ауры в прихожей. «Старри, это ты?»
Эстер стиснула зубы. Медленно и глубоко вдохнула.
– Молодец. – Нин открыла дверь прачечной.
Эстер постояла на пороге. Руки ныли от тяжести. Она половчее перехватила лебедя и вошла.
Эстер вспомнила, как годом раньше сидела в гостиной Ракушки; осенний полдень. Кожица под ногтями расковыряна до крови. Эстер ждет. Она попросила родителей провести сеанс семейной психотерапии; они не собирались втроем с тех пор, как поисковую группу отозвали. Когда терапевт назначил время, Эстер собралась с духом и решила сказать им про записку.
Психолог, коллега Джека, ждет вместе с Эстер. Он вежлив, спокойное выражение не покидает его лица с той самой минуты, как он вошел в дом. На журнальном столике остывает чай – четыре чашки, Эстер заварила на всех; еще там стоит вазочка с печеньем. Нетронутая. Тикают, заикаясь, кухонные часы. Эстер извиняется, говорит, что ей надо в туалет. Словно со стороны видит, как она идет к себе в комнату, вытаскивает из-под кровати заранее уложенные сумки, выходит через боковую дверь и шагает к пикапу. Она не оглядывается.
Нин открыла дверь бывшей комнаты Эстер.
– Я позову маму. Мама! Ты здесь? – И, оставив Эстер в одиночестве, она пошла по коридору.
Эстер ошеломленно огляделась. В комнате царил тот же беспорядок, что и в день ее отъезда. Эстер сама не знала, чего ждала: может быть, что отец переделает ее комнату в еще один психотерапевтический кабинет, а может – что мать станет хранить здесь запас пигментов для татуировки. Но все осталось зловеще нетронутым; одежда свисала из открытого шкафа, как в тот день, когда она хватала и совала в сумку все подряд, лишь бы чистое. Гирлянда из планет. На потолке – наклейки-созвездия, светящиеся в темноте. На стене – постер с Марией Митчелл[3]. Книжные полки, на которых выстроились старые школьные учебники по естествознанию. Затаившиеся в ящиках стола незаполненные бланки заявления о зачислении на курсы по астрономии. На столе – стопки незаконченных дневников. Когда Эстер было лет двадцать, Джек как раз переживал этап дарения дневников. Предполагалось, что Эстер станет записывать в них сны; этого не произошло. А потом Эстер увидела ее. На подоконнике. Фиалку в горшке, которую она купила для Ауры по случаю возвращения сестры из Дании. Фиалка выглядела ухоженной и довольной жизнью.
Ноги у Эстер дрожали от усталости: она так и держала мертвую птицу на руках. Она огляделась, прикидывая, куда положить лебедя. Свободное место нашлось под кроватью. Эстер опустила лебедя на пол и мягким движением задвинула его поглубже, чтобы скрыть от чужих глаз. Села, встряхнула руками, сбрасывая напряжение. Только теперь она заметила, что по стенам и полу быстро бегут квадратики света. Какое-то время Эстер просто смотрела на них, а потом встала и подошла к окну.
Ветер снаружи улегся. Сад, замерший за окном, сиял, как залитая неоновым светом страна чудес. В саду был устроен навес, с которого свисали зеркальные шары; они медленно вращались, бросая россыпь мерцающих бликов на большую фотографию Ауры, установленную на мольберте. Эстер вгляделась в лицо сестры. В налившейся на лбу тугой шишке стучал пульс.
– Как она?
Эстер навострила уши: голоса Нин и Куини приближались.
– Может, у нее шок? Шишка-то на лбу серьезная. А ехать в больницу она отказалась наотрез.
Какое-то время Нин и Куини перешептывались, потом послышался вздох.
– Ya[4], Старри? Nina nayri?[5]
Эстер обернулась. К ней в комнату вошла Ивонн Гулагонг[6] с докторским саквояжем в руках. К классическому теннисному платью – белому, с синей цветочной отделкой – была приколота нарисованная картонная ракетка; на спине, как щит, красовалась увеличенная копия Кубка Уимблдона в женском одиночном разряде 1980 года. Куини сходила с ума по теннису, сколько Эстер ее помнила; она часто шутила, что записи матчей Ивонн внесли не меньший вклад в спасение ее жизни, чем химиотерапия. Когда Куини увидела Эстер, на ее лице появилось знакомое выражение: смешанные в равных пропорциях подозрительность и нежность. Словно девочки снова ввалились в дом, покрытые солью, в браслетах из водорослей и ожерельях из листьев банксии, с карманами, набитыми коробочками эвкалипта, обточенными морем стеклышками и ракушками.
– Привет, Куини, – ответила Эстер. – Со мной все нормально.
– Хорошо, что я его захватила. – Куини поставила саквояж на пол, оглядела Эстер и нахмурилась. – Говорите, что случилось.
Нин пустилась рассказывать, как она ехала за пикапом и увидела, что произошла авария, как свернула на обочину и обнаружила Эстер – с шишкой на лбу и в полной растерянности. Когда Нин упомянула о погибшем черном лебеде, они с Куини переглянулись, что не укрылось от внимания Эстер. Свидетели тогда, год назад, говорили полиции, как Аура, стоя рядом со Звездным домиком, кричала морю: «Ала! Ала!»
Все казалось водянисто-бессмысленным. Эстер захотелось проснуться в своей комнате, в общежитии для персонала, в доме, окруженном старыми древовидными папоротниками, с расписными малюрами[7], щебечущими на веранде, среди раковин и камней, которые Эстер собирала по берегам реки. Эстер захотелось оказаться там, где ее прошлое не было накрепко вшито в небо, море, землю.
– Нинни, я как раз думала заварить себе чай, пока готовится луковый соус по-французски. Завари ты, пожалуйста.
Нин вышла. Эстер услышала, как на кухне зашумела вода: Нин ставила чайник. Скрипнул посудный шкафчик. Звякнули чашки и блюдца.
Куини достала из саквояжа фонарик и стетоскоп и жестом велела Эстер повернуться к ней.
– Сейчас я проверю, нет ли у тебя сотрясения мозга. Рассказывай, когда и как ты набила шишку.
– Я ехала… ехала домой, – запинаясь, начала Эстер. – Все было так неожиданно! Как гром среди ясного неба. Что-то врезалось в мой пикап, словно бомба взорвалась. Я хотела затормозить, но просто съехала с дороги в рощу возле семи валунов. Не помню, как ударилась головой. Потом я вышла из машины и увидела лебедя. Дальше помню только, как меня зовет Нин.
Куини посветила фонариком Эстер между глаз, отчего та прищурилась.
– Голова кружится? Тошнит?
– Нет.
– В сон не клонит?
– Нет.
– Резкие перепады настроения?
– Скажем так, настроение у меня как у человека, который ехал на годовщину смерти сестры и убил черного лебедя.
Куини выдавила грустную улыбку.
– Чувство юмора не пострадало, вот и славно. – Куини сняла с шеи стетоскоп и зашла Эстер за спину. Та выпрямилась. Куини собиралась проверить, все ли в порядке с дыханием. – Как тебя зовут? Полностью?
– Эстер Сване Уайлдинг.
– Где ты и почему ты здесь?
– Я у себя, в Доме-Ракушке. Доктор Куини Робертсон из Солт-Бей, что на Лутрувите[8], проверяет, нет ли у меня сотрясения мозга.
– А почему ты в Солт-Бей? – Куини села перед Эстер.
– Это тоже чтобы проверить, нет ли у меня сотрясения мозга?
Куини ждала ответа.
– Потому что, – Эстер вздохнула, – со дня исчезновения моей сестры прошло двенадцать месяцев, и родители решили, что надо устроить панихиду, или день поминовения, или как там это назвать. Маскарад в духе восьмидесятых, потому что Аура обожала костюмированные вечеринки… – Голос Эстер упал до шепота.
– Координация и рефлексы в норме. С памятью и концентрацией как будто все в порядке. – Куини взяла Эстер за руку и погладила костяшки пальцев. – Ты правильно сделала, что приехала домой. Так лучше для всех нас. Я так рада тебя видеть. – Куини кивнула в сторону кухни, где шумно возилась Нин. Эстер в ответ сжала руку Куини. – Значит, kylarunya влетел тебе в лобовое стекло? – Куини убрала стетоскоп и фонарик.
Эстер пожала плечами:
– Очень быстро все произошло. Глупо, конечно, но он как будто просто упал на меня с неба.
– Да нет, не глупо. Городской совет пытается вернуть лебедей в дикую природу и недавно запретил их подкармливать. Последние несколько недель мертвых птиц находят по всему острову. В новостях говорили. Так что вполне вероятно, что твой kylarunya обессилел, умер от голода и в прямом смысле упал с неба. – Куини покачала головой. – Наших предков хотят уморить.
Рот Эстер скорбно сжался. Она представила, как волшебная птица, одна из праматерей Нин и Куини, на пике полета теряет силы и стремительно падает в объятия смерти.
– Я похороню ее, – тихо сказала Эстер, хотя Куини, кажется, не расслышала: она внимательно смотрела на Нин, которая как раз принесла три чашки чая.
– По-моему, луковый соус уже готов. Я разложила крекеры, начала резать сыр и поставила вариться охотничьи колбаски. Морской коктейль в холодильнике – глаз не отведешь. А еще я заглянула в духовку, проверила пиццу с ветчиной и ананасами и сосиски в тесте, они почти дошли.
– Спасибо, Нинни. Поможешь мне с «волшебным хлебом»[9]? Там возни больше всего, надо приготовить с десяток подносов.
– Я могу помочь, – вызвалась Эстер.
Куини потрепала ее по плечу.
– А отдохнуть ты не хочешь? Посмотрим, как твоя шишка поведет себя сегодня вечером. Если закружится голова или затошнит – сразу скажи мне. Готовить угощение предоставь нам с Нин, а сама пей чай. И прими горячий душ. Я еще в коридоре учуяла, что от тебя пахнет спиртным. Может, тебе не стоит сегодня пить?
У Эстер запылали щеки. Нин и Куини направились к выходу.
– Можно попросить кое о чем? – торопливо спросила Эстер.
Куини и Нин обернулись.
– Не говорите маме с папой, ладно? Не хочу, чтобы они разволновались.
Куини и Нин кивнули.
– Как закончишь с душем, я помогу тебе приготовиться, – сказала Нин и вышла следом за матерью.
Когда она закрыла за собой дверь, Эстер рухнула на кровать и прижала ладони к глазам, пытаясь прогнать мысли о птице, которая покоилась у нее под кроватью, завернутая в темноту.
Четыре года назад примерно в эту пору года Аура, которой незадолго до того исполнилось двадцать семь, покинула Солт-Бей и отправилась в Копенгаген. Ауру приводила в восторг перспектива учиться в Дании, ее ждала магистратура: сестра собиралась изучать скандинавские мифы и сказки. Она покинула не только Солт-Бей; она покинула и Эстер. Чем дальше, тем реже сестра писала и звонила. А через три года внезапно вернулась, но вернулась другим человеком. Иссохшая, опустошенная, замкнутая. Где-то на пути между островами, над и под, мечтательная, прекрасная старшая сестра Эстер потеряла себя.
Эстер подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком. Открыв глаза, она увидела, что по спальне медленно рассыпаются узоры от зеркального шара.
3
На улице послышались голоса; выглянув в окно, Эстер увидела, что в саду стали появляться гости. Очередь из припаркованных машин заняла чуть не пол-улицы.
Эстер отвернулась. Глубоко вздохнув, она подошла к кровати, взглянула на закутанную в плед птицу. Закрыла глаза: ей представились безжизненно опавшие черные крылья. Безжизненно опавшие.
Она вгляделась в зеркало, критически изучая отражение. Черные джинсы, ботинки, джемпер. Если кто-нибудь спросит, она сошлется на «Семейку Аддамс». Возвращение домой отняло у Эстер все силы. Кроме того, Эстер уже сделала одну попытку найти костюм: как-то она всю ночь просидела наедине с ноутбуком и бутылкой водки, исследуя интернет в поисках идей. Но при виде вязаных гетр и щипцов для волос, колготок в сеточку и блесток на Эстер накатила паника, и понадобилось полбутылки «Смирнофф», чтобы прогнать воспоминания: ей двенадцать лет, она смотрит, как пятнадцатилетняя Аура собирается на свой первый бал. Они с Нин уже в десятом классе, их пригласили на вечеринку, где собирались двенадцатиклассники. Аура перемерила три костюма Шер; один из них наконец заслужил одобрение Фрейи и Джека. В нем они и разрешили Ауре выйти из дома.
Эстер так и сяк рассматривала свое отражение в зеркале. Сняла невидимые волоски, приставшие к черной одежде. Не с первой попытки, но сумела запудрить синяк. Если не стоять на свету, а волосы зачесать набок, то тени скроют налившуюся шишку.
В дверь комнаты осторожно постучали.
– Заходи.
– Как ты тут… – На пороге, распространяя запах лака для волос, показалась Нин. Она успела заново взбить парик и поправить макияж – голубые и коралловые тени, блеск для губ, – но глаза у нее запали. – Что это на тебе? Где костюм?
Под внимательным взглядом Нин дерзкое желание Эстер объявить себя Мортишей или Уэнсдей испарилось.
– На западном побережье не так много магазинов, где продают маскарадные костюмы. – Эстер хотелось говорить уверенно, но, услышав, как жалко прозвучал ее голос, она внутренне сжалась.
– Твою мать, – буркнула Нин.
– Я просто…
– Слушай, Старри. – Нин глубоко вздохнула, и выражение ее лица смягчилось. – Знаю, тебе нелегко. Но вообще-то нелегко всем, кто сегодня придет. Ты уехала. У тебя были причины. А остальные, кто оказался не готов избегать тех мест – ни на острове, ни в собственной душе, – которые покинула Аура… – Нин внезапно замолчала, запрокинула голову и сморгнула. Слезы покатились по вискам двумя голубыми, с блеском, ручейками и исчезли под париком. Эстер, напуганной слезами Нин, захотелось утешить ее, но она замерла, не зная, как быть.
– То есть я тебе гарантирую, – продолжила Нин, промокая глаза извлеченным из кармана бумажным платком, – никто из сегодняшних гостей не забьет на маскарадный костюм, хотя всем этим людям тоже нелегко. В эпоху интернет-магазинов добыть маскарадный костюм – пара пустяков. И пусть тот факт, что ты пальцем не пошевелила, чтобы почтить память сестры, останется между нами, ладно?
Ответ застрял у Эстер в горле. Безмолвные звездные блики, которые бросал зеркальный шар, плясали между ней и Нин, мерцали на коже. Приглушенные голоса собравшихся в саду гостей потихоньку перемещались ближе к дому. Время от времени было слышно Куини: она встречала гостей. Нин подошла к окну, Эстер встала рядом. Она пыталась уловить голоса родителей, но пока безуспешно. С увеличенной фотографии на мольберте улыбалась Аура. Фотографию сделали в аэропорту – утром того дня, когда они все вместе провожали Ауру. Ей предстоял долгий перелет в Копенгаген. Эстер обняла сестру на прощание, и ей показалось, что Аура уходит – как вода сквозь пальцы.
Чрез минуту Эстер обнаружила, что Нин уже не стоит рядом с ней, а ходит вокруг, разглядывая ее под разными углами. Наконец Нин остановилась перед Эстер, постукивая по подбородку накладным красным ногтем.
– Что ты задумала?
– Прикидываю, с чем мне придется работать. Как дополнить вот это, – Нин широким жестом указала на Эстер, – вещами, которые я тебе привезла. – Достав из кармана джинсовой куртки телефон, она начала листать экран.
– Ты привезла мне костюм? – У Эстер сжалось сердце: Нин предвидела, что у нее, Эстер, при себе только отговорки. – Нин… – Эстер снова захотелось все ей объяснить.
– Спокойно, Старри. – Нин, нахмурившись, взмахнула рукой. – Я как раз погрузилась в море ссылок по запросу «маскарадный костюм, плюс белая девушка, плюс восьмидесятые».
За двадцать минут Эстер, все еще в черном, успела перенести сеанс завивки и начеса, от которого драло кожу на голове, а сама она морщилась, зато волосы превратились в шапку взбитых кудрей. Потом Нин натянула Эстер на голову привезенный с собой козырек на резинке, вылила на копну кудрей чуть не весь баллончик лака и прихватила прическу бесчисленным множеством невидимок. Взглянув мельком на свое отражение в зеркале, Эстер застонала. Оказывается, она стала на фут выше.
– Слышать ничего не хочу, – предупредила Нин, она теперь стояла у Эстер за спиной и начесывала отдельные пряди. – Повернись лицом. И держи телефон, чтобы я видела фотографию.
Эстер повиновалась. Нин какое-то время, прищурившись, изучала изображение на экране, а потом извлекла из сумки две одинаковые брошки. Брошки она приколола к черному джемперу Эстер, на уровне сердца. Снова порывшись в сумке, Нин достала тюбик розовой губной помады и отвинтила крышечку.
– Нет. – Эстер сжала губы, она не собиралась сдаваться.
Нин ждала. Ждала.
Эстер закатила глаза и шумно выдохнула в знак капитуляции.
Нин накрасила ей губы и, склонив голову набок, немного отступила.
– Думаю, мы закончили. – Она оглядела Эстер с головы до ног. – Можешь посмотреть.
Из зеркала на Эстер взглянула Кайли Миноуг с обложки дебютного альбома, который вышел в восемьдесят восьмом году. Эстер словно сунула голову в прорезь тантамарески[10], как на карнавале, и превратилась в австралийскую поп-диву. Когда отовсюду зазвучала Тhe Loco-Motion, они с Аурой были еще детьми. Они носились по дому и распевали эту песню, пока отец не упросил их прекратить. Эстер помяла жесткий от лака локон: ни единого залома. Погладила брошки на джемпере – одинаковые солнечные очки-«кошечки», – шагнула к зеркалу и пораженно произнесла:
– Я же вылитая она.
– Тебе повезло, – подмигнула Нин, и Эстер едва сдержала смех.
За окном, прервав их разговор, грянула музыка – Ashes to Ashes Боуи. Нин и Эстер встали у окна. Толпа расступилась, чтобы освободить путь кому-то, кто направлялся к стенду с фотографией. Песня Боуи закончилась, и под навесом стало тихо. Но вот Эстер пробрал озноб: она узнала перезвон первых тактов Everywhere. Вступили барабаны. Fleetwood Mac.
