Денис Бурмистров "Фурадор"

– Мне нравится беседка.

Девочка отпустила ветку, повернулась к нему. Максимилиан отвел взгляд.

– У вас интересное имя, – сказала Лотти. – Что оно означает?

Максимилиан не был готов, что речь зайдет о нем. Замешкался, ответил:

– Рэкис? Ну, это на языке нагов. Означает «рок, судьба».

Девочка удивилась:

– Вот так? Любопытно. Очень звучное и странное имя – Рэкис. Будто раскаты далекого грома.

Мальчик зачем-то пояснил:

– Это не настоящее имя…

– Конечно, ненастоящее! Использовать настоящее имя с незнакомцами очень легкомысленно! – уверенно произнесла девочка.

– А что означает имя Лотти? – решил поддержать беседу Максимилиан.

– Шарлотта, – девочка сделала шутовской реверанс. – Лотти – это сокращение.

– Тоже ненастоящее? – на всякий случай спросил Максимилиан.

– Конечно! – девочка рассмеялась.

Рассмеялся и юноша. Ему вдруг стало легко и весело.

– А вы действительно учитесь на экзорциста? – Лотти пошагала по тропинке.

– Да, – Максимилиан зашагал рядом. – Учусь.

– И скоро станете самым настоящим охотником на призраков?

– Ну, не скоро… И охотой на призраков занимаются гостальеры, а экзорцисты изгоняют паразитов из одержимых людей и предметов.

– Любопытно. А я помогаю Обществу Светлых Дев вышивать для наших воинов платки и знамена.

– Общество Светлых Дев? – переспросил Максимилиан.

Он о таком никогда не слышал.

– Да, в Калинтине. Это далеко, на юге.

Насколько Максимилиан помнил, Калинтина была соседней со Стоунгардом провинцией, вотчиной «хмельных» домов, живущих виноделием. С наступлением Последних дней виноградники начали хиреть, плоды больше не наполнялись солнечным соком, становились невыносимо кислыми.

– Бывали там, Рэкис? – спросила Лотти.

– Нет, но я жил в Стоунгарде вместе с семьей.

– Любопытно. Чем ваша семья занимается?

– Занималась. Отец служил в Ордо Радиус[16 - Орден Радиус – Орден занимается вопросами веры, еретиками (инквизиторы) и борьбой с враждебными практиками (венефиканцы).], мать вела хозяйство. Они, и брат, погибли несколько лет назад.

Девочка охнула, прижала тыльную сторону ладони к лицу.

– О, простите меня великодушно! Я не знала!

Она потянулась к Максимилиану и тронула его за запястье.

– Мне так вас жаль, бедный Рэкис.

Максимилиан благодарно качнул головой, но решил сменить тему, не желая бередить болезненные воспоминания.

– А как вы оказались в Ноиранте? – спросил он. – Это довольно далеко от Калинтины.

Вуаль хоть и скрывала лицо девочки, но сквозь нее был виден изгиб губ и движение ресниц. И как сумел понять Максимилиан, вопрос почему-то опечалил ее.

Впрочем, голосом Лотти себя не выдала:

– Семейные обстоятельства, – как ни в чем не бывало ответила она.

И тоже сменила тему:

– Дядя сказал, что вы бывали в Пустошах. Расскажите, это страшно любопытно! Правда, что там живут птицы, что летают наоборот?

Они гуляли по саду почти до вечернего колокола, болтая обо всем на свете. Шарлотта так много знала, так по-взрослому рассуждала, что Максимилиан порой ловил себя на мысли о собственной незрелости. Девочка даже позволила себе несколько нравоучений, к примеру, указав на то, что на улице похолодало, и что он, как истинный рыцарь, мог бы предложить ей свою куртку или что-нибудь из дома.

Максимилиан тут же принялся грызть себя за нерасторопность, но воспринял слова новой знакомой с благодарностью, принимая их как совет, а не укор.

Время пролетело незаметно, он даже ни разу не вспомнил о собственном голоде. Он впервые за долгое время мог говорить с кем-то на том языке, к которому привык в Стоунгарде. Будто бы и не было грубости и скабрезности, заполнивших его нынешнюю жизнь, а была лишь смешливая и светлая девочка, разговоры о книгах, картинах, путешествиях и высоких порывах.

Когда Лотти позвали, Максимилиан вдруг понял, что отчаянно не хочет, чтобы она уходила. Испугался, что как только ее светящаяся фигура исчезнет за порогом, он ее больше никогда не увидит. Подался вперед, ведомый отчаянием и надеждой, позволил себе коснуться локтя девочки.

Она обернулась. Улыбнулась.

– Давайте дружить, – выдохнул Максимилиан.

– Давайте, – просто ответила девочка и скрылась вслед за пьяно покачивающимся судьей Артариусом.

А Максимилиан остался, глупо улыбаясь. И даже новые нападки бабы Абы, нудные понукания ментора, вернувшаяся боль и отвратительная горечь «бессонных» трав не смогли в тот день отнять у него поселившееся в душе пушистое и теплое счастье.

4

Максимилиан уже давно не видел снов. Во снах обитали чудовища, неумолимые охотники, вылезающие из самых глубоких и темных миров. Во снах душа попадала в их владения, и горе было тому, чье истинное имя они знали, чье лицо видели.

Максимилиан уже бывал во власти чудовищ. Они знали его имя, видели лицо.

Когда-то, в Пустошах, ему вшили под лопатку самоцветный оберег, ловушку для паразитов. Без него Максимилиан не смог бы пересечь мертвые земли. Камень сражался до последнего, скрепляя плоть и душу тончайшими ростками, всё сильнее и сильнее подвергаясь темному вторжению. Хороший камень, подаренный капитаном Равсом. Только его не успели вовремя извлечь, и он треснул от переполнивших его паразитов, начал отравлять своего юного хозяина. Уже после его вырезал светочей Дамас, и Максимилиан очень долго приходил в себя, балансируя на грани жизни и смерти. Но, должно быть, вычистили не всё, раз до сих пор не прошли боли, не исчезли странные видения.

Максимилиан свыкся, научился терпеть и глушить боль в особенно тяжелые дни. С пугающим удивлением осознал, что порой может видеть темных сущностей, скрытых от чужих глаз. Понял, что приобрел некий иммунитет к пытающимся захватить его тело призракам.

Но сны – в них душа путешествовала обнаженной, без амулетов и оберегов. Там не было никакой защиты от вьющихся тварей, и если спящий не озаботился дополнительными мерами безопасности, то очередной кошмар мог запросто закончиться безумием или одержимостью.

Поэтому Максимилиан, как и прочие освободившиеся от власти темных сущностей, вынужден был постоянно пить горький «бессонный» отвар, разбивая ночи на череду беспамятства и пробуждений. Всё ради того, чтобы не видеть сны.

По утрам приходилось платить состоянием неверной реальности, когда после пробуждения Максимилиан не сразу осознавал, что уже не спит. Болела голова, глаза отказывались открываться, и приходилось подолгу мочить голову в кадке с холодной водой, растирая шею и затылок. В себя он приходил лишь после того, как ходил «до ветра» в уличный нужник, хватая полной грудью отрезвляющий осенний воздух.

Но сегодня было особенно серое утро, и когда они с ментором вышли из дома, Максимилиан до конца так и не проснулся. В желудке плескалась холодная похлебка, мысли бесцветными лохмотьями хватались за проплывающий мимо пейзаж. Засмотревшись на блестящий диск Церкви Света Единого, мелькающий среди крыш, не сразу понял, что Крюгер разговаривает с ним.

– … слишком много дури в голове, – уловил он обрывок фразы. – Тебя нужно колотить, как старое одеяло, пока всё не вылетит прочь! Вот прямо колотить, а не ждать милости, пока соизволит само дойти. Не выходит через голову, так будем через хребет.

Максимилиан нахмурился, пряча голову в плечи. Некоторое время назад, еще в самом начале обучения, Крюгер уже пытался пороть его, вбивая науку силой. Юный Авигнис, не привыкший к такому обращению, тем не менее стойко выносил все удары, искренне считая, что учителю лучше знать, как правильно. Но когда понял, что побои не приносят ничего хорошего, только боль и обиду, отказался ложиться на скамью. В тот раз ментор сломал об него свою трость, пытаясь усмирить молодого упрямца. После чего, в сердцах, дал Максимилиану хорошую пощечину, чем выбил сознание из еще неокрепшего тела. Мальчик упал, разбил себе голову и несколько секунд лежал без дыхания. Когда баба Аба привела его в чувство, то Максимилиан впервые увидел в глаза учителя нечто, похожее на уважение.

С тех пор ментор перестал его бить. Впрочем, причин для этого ученик экзорциста не давал – учился исправно, не хулиганил без меры и показывал выдающиеся результаты на практике. Крюгер даже выдал ему несколько лестных эпитетов с явной гордостью.

А потом нашла коса на камень – оказалось, что подающий надежды подопечный не может пройти Лабиринт, неотъемлемый элемент в работе фурадора. С тех пор между ними будто вшивая кошка пробежала.

– Ты – позор моей старости, – бубнил ментор, сипло дыша под маской. – Десяток лучших экзорцистов выпустил я в этот мир, но все будут вспоминать именно тебя!

– Вы – хороший учитель, господин! – искренне возразил Максимилиан. – Дело во мне.

– Молчи, – отмахнулся экзорцист. – Лучше думай, как обряд проводить будешь. И, видит Свет, лучше бы у тебя сегодня всё получилось.

– Я сделаю всё возможное, господин учитель!

Дальше шли молча, угрюмо шлепая по лужам. Каждый думал о своем, и Максимилиан заранее возненавидел этого день.

Навстречу попалась небольшая похоронная процессия – сгорбленный мужчина нес на плече небольшое тело, замотанное в саван. За ним брели причитающая старуха и маленькая девочка, ведущая под руку слепого старика.

Мужчина поклонился Крюгеру, попросил благословения. Экзорцист не отказал, как никогда не отказывал просящим.

Дом, в котором предстояло проводить обряд, они заметили издалека. Остроконечный купеческий дом с яркой черепицей и светлыми декоративными рейками на фасаде возвышался над редкой толпой зевак, собравшихся у забора. Даже с другого конца улицы было слышно доносящиеся женский визг, звуки бьющейся посуды и глухие удары.

Из толпы выбежала женщина в чепчике и полотняной маске, разрисованной символами Света, бросилась навстречу.

– Сюда, господин люминарх! – затараторила она. – Господин Хёрш просил вас сразу отправить к нему!

Экзорцист позволил проводить себя сквозь притихшую толпу ко входу во флигель – небольшую пристройку с добротной печной трубой и коновязью. Женщина в полупоклоне указала на входную дверь, сама дальше не пошла. Крюгер замешкался, бросая взгляд на дом, из которого доносились женские крики. Толкнул дверь, и они с Максимилианом вошли во флигель.

И почти сразу же остановились перед спинами столпившихся за порогом мужчин. В нос ударил застоявшийся запах пота и крепкой браги, глаза заслезились от густого дыма молельных палочек.

Мужчины расступились, и взору предстала небольшая комната, более всего напоминающая трактир в церкви. Дальнюю стену густо украшали образы Света Единого, вырезанные из дерева, отлитые в серебре, нарисованные на холстах и прямо поверх побелки. Под стеной, засыпав подставки толстым слоем пепла, в большом количестве дымились палочки для вознесения молитв, отчего воздух мерцал и искажался. На полу, в липких винных лужах, валялись кувшины и бутыли, обглоданные кости и прочий мусор. Среди засаленных меховых шкур, наброшенных поверх мебели, ворочался тучный мужчина в обнимку с полуголой девицей. Лицо мужчины покрывал разноцветный грим, в бороде застряли куски салата, на толстых пальцах поблескивали дорогие перстни.

– Куда прешь? – повернулся к Крюгеру один из мужчин с кинжалом на поясе и пивной кружкой в руке.

– Это светлик[17 - светлик – просторечное название служителей церкви Света Единого], что духов изгоняет, – признал кто-то фурадора. – Эй, господин Хёрш! К вам церковник пришел!

– Так пусть проходит сюда! – рука разукрашенного бородача ткнула перед собой. – Или что, мне к нему идти?

Максимилиан зябко поежился. Он терпеть не мог пьяных, да еще и обличенных властью людей. Судя по всему, господин Хёрш когда-то был довольно процветающим торговцем со своей охраной и, возможно, караванами, а потом, по какой-то причине, не успел покинуть оказавшийся в окружении Ноирант.

– Слышишь, светлик, – один из мужчин изобразил уважительный полупоклон. – Проходи, давай.

Мастер Крюгер остался стоять, постукивая пальцами по навершию трости. Служителей Ордена Фурадор сложно смутить или испугать, они встречаются с таким, что иным смертным в кошмарных снах не приснится. Но даже Максимилиан за свою недолгую практику успел понять, что порой родственники ведут себя хуже одержимых, и от их гнева не помогают ни Слова, ни самоцветы.

Однако Август Крюгер тоже был не последним человеком в городе и не собирался вести разговоры с каким-то перепившим торговцем.

– Рэкис, мы уходим, – коротко и громко приказал он, разворачиваясь.

Максимилиан с облегчением повернулся к выходу, но тут охрана господина Хёрша возмущенно взревела, лязгнули ножны кинжалов. Кто-то большой и мрачный закрыл собой дверной проем, опустил тяжелую ладонь на плечо юноши.

– Куда собрался? – взвизгнул торговец, вываливаясь из кресла и пошатываясь вставая на короткие ноги. – Это я тебя сюда вызвал, слышишь? Да я в вашу богодельню столько золото занес, сколько ты никогда не видел!

Крюгер хмуро молчал, поблескивая злыми глазами из-под маски.

Лицо торговца под слоем грима плыло и морщилось, рот то сжимался, то плаксиво искривлялся.

– Что смотришь? – выдохнул он. – У меня беда, имею право. Не тебе меня судить, старик.

Он сгреб со стола кувшин, закинул голову, вливая в себя остатки вина.

Максимилиан, затаив дыхание, ждал развязки ситуации.

Господин Хёрш отлепился от кувшина, вытер губы тыльной стороной ладони. Тяжело плюхнулся обратно в кресло, придавив взвизгнувшей женщине ногу. Замахнулся на нее, но икнул, ссутулился, дернул плечами, затих. И будто бы уснул – лица не было видно за ниспадающими сальными волосами.

Наверное, Крюгер мог бы начать угрожать, а то и пустить в ход трость, уверенный в том, что никто не тронет известного экзорциста – такие выходки вполне в его характере. Но вместо этого старик просто спросил:

– Жена?

Голова торговца часто закивала, потом раздался долгий и протяжный вздох, а потом господина Хёрша словно прорвало:

– Да, моя Гризи, Гризельдочка маленькая, – его язык заплетался, но в голосе сквозило нежностью. – Такая вся для меня, вся чистенькая, мягонькая, будто тесто парное. Я ноготочка ее махонького не стою, овечки моей беленькой. А тут горе такое, смертное, подлое…

Наверное, он мог бы причитать и далее, но Крюгер сухо приказал:

– Рассказывай.

Господин Хёрш замычал, будто мучительно вытягивая из хмельной головы нужные слова.

– Да чего рассказывать-то? – наконец пожал он плечами. – Жили душа в душу, горя не знали. Я, бывало, озорничал немного…