За кофе Макдиры и Розарио обсудили, какие рецепты следует включить в кулинарную книгу и какие нужно переделать. До завершения работы над книгой оставалось несколько месяцев, значит, им предстояло еще много совместных ужинов.
Вскоре после восьми братья собрались уходить. Они спешили обратно в свой ресторан проверить, как там дела, и, обняв хозяев, удалились, пообещав прийти на следующей неделе.
Квартира опустела, Митч с Эбби вернулись в кухню. Как всегда, там царил беспорядок. Они загрузили посудомойку, поставили противни и кастрюли в раковину и выключили свет. Все равно утром придет экономка.
* * *
Уложив мальчиков спать, родители пошли в кабинет выпить по бокалу Бароло. Прокрутили в памяти ужин, обсудили работу и расслабились.
Митчу не терпелось поделиться новостями.
– Завтра я уезжаю, с ночевкой.
Ничего необычного – он часто уезжал по работе, отсутствуя ночей десять в месяц, и Эбби давно смирилась.
– В календаре поездка не отмечена, – сказала она, пожав плечами. Часы и календари правили их жизнями, и они планировали все очень тщательно. – Хотя бы место интересное?
– Мемфис.
Эбби кивнула, тщетно пытаясь скрыть удивление.
– Ладно, давай рассказывай, и пусть новости будут хорошие.
Он улыбнулся и кратко передал свой разговор с Вилли Бэкстромом.
– О нет, только не очередной клиент-смертник! Ты ведь обещал, Митч!
– Знаю-знаю, однако я не смог отказать Вилли. Ситуация патовая, похоже, и ехать не стоит. Я обещал, что попробую.
– Думала, мы никогда туда не вернемся.
– Я тоже! Но это всего на сутки.
Эбби отпила вина и закрыла глаза, помолчала.
– Долго мы с тобой не вспоминали про Мемфис!
– Особо и не хотелось. Но прошло пятнадцать лет…
– Все равно мне это не нравится.
– Эбби, не волнуйся. Меня никто не узнает – всех злодеев посадили.
– Как же, надейся! Насколько я помню, Митч, мы покинули город посреди ночи, перепуганные до смерти, а за нами гнались гангстеры.
– Так и было, но теперь их нет! Некоторые умерли. Фирма распалась, все угодили в тюрьму.
– Там им самое место!
– Приеду-уеду – никто и не узнает.
– Воспоминания о городе у нас неприятные.
– Послушай, Эбби, мы давным-давно решили жить нормальной жизнью и не оглядываться. Все в прошлом, забудь!
– Если возьмешь дело, твое имя попадет в новости?
– Если возьму дело, что сомнительно, я не буду болтаться в Мемфисе. Тюрьма – в Нэшвиле.
– Тогда зачем тебе в Мемфис?
– Там работает его адвокат, точнее, бывший адвокат. Я наведаюсь к нему в офис, получу нужную информацию, потом мы съездим в тюрьму.
– В «Скалли» – миллион адвокатов! Наверняка они могут подыскать кого-нибудь другого.
– Время поджимает. Если клиент откажется от встречи со мной, тогда я свободен и успею вернуться раньше, чем ты соскучишься!
– Кто сказал, что я буду скучать? Тебя и так постоянно рядом нет.
– Да, и я знаю, что ты переживаешь, когда я в отъезде.
– Ночей не сплю. – Эбби улыбнулась, покачала головой и вспомнила, что спорить с Митчем – пустая трата времени. – Береги себя!
– Обещаю.
Глава 3
Впервые Митч вошел в шикарный вестибюль отеля «Пибоди» в центре Мемфиса за два месяца до своего двадцатипятилетия. Он учился на третьем курсе юридического факультета Гарварда и должен был получить диплом следующей весной, причем входил в четверку лучших студентов. В кармане у него лежало три великолепных предложения о работе от ведущих фирм – двух в Нью-Йорке и одной в Чикаго. Никто из друзей не мог понять, к чему тратить время на поездку в Мемфис ради вакансии в местной конторе. Эбби тоже относилась к этому скептически.
Митчем двигала алчность. Хотя «Бендини» была некрупной фирмой, всего сорок юристов, там предлагали больше денег, больше привилегий и скорое партнерство. Однако Митч не только логически обосновал свою алчность – он даже умудрился ее отрицать, убедив себя, что парню из глубинки удобнее жить в городе поменьше. Фирма казалась ему дружной семьей, откуда никогда и никто не уходит. По крайней мере, не уходит живым. Ему следовало бы знать, что столь щедрые предложения не обходятся без подвоха. Они с Эбби продержались всего семь месяцев и едва унесли ноги.
В тот первый день они шли по вестибюлю, взявшись за руки, и глазели на богатое убранство, восточные ковры, картины и легендарный фонтан с утками. Утки и сейчас там плавали, и Митч задался вопросом, те же это птицы или нет. Он взял в баре диетическую содовую и сел в мягкое кресло возле фонтана. Разом нахлынули воспоминания: как кружили голову заманчивые предложения от серьезных фирм, с каким облегчением он ждал окончания учебы, какую безграничную уверенность испытывал в своем блестящем будущем, как предвкушал новую работу, новый дом, дорогую машину, огромную зарплату. Они с Эбби даже заговорили о детях. Конечно, сомнения у него возникли, но они улетучились, едва Митч вошел в «Пибоди»… Как он мог так сглупить? Неужели прошло пятнадцать лет? В те годы они с женой были совсем юными и наивными, как дети.
Допив содовую, он отправился на стойку регистрации. Номер был забронирован на одну ночь на имя Митчела Макдира. Пока администратор искал бронь, Митч с тревогой подумал, что его могут узнать, однако на него не обратил особого внимания ни администратор, ни посетители отеля. Прошло слишком много времени, преследователей давно уж нет. Он сходил в номер, переоделся в джинсы и пошел гулять.
В трех кварталах от отеля, на Франт-стрит, Митч постоял, глядя на пятиэтажное здание, известное как Дом Бендини. Он содрогнулся, вспомнив свое недолгое, зато насыщенное пребывание в тех стенах. В памяти проносились имена и лица тех, кто либо умер, либо переехал и живет себе тише воды ниже травы. Здание отремонтировали, переименовали и устроили в нем жилой дом с великолепным видом на реку. Митч прошел дальше и обнаружил ресторанчик Лански, который ничуть не изменился. Он завернул туда по старой мемфисской традиции, сел у стойки и попросил кофе. По правую руку Митча находился ряд кабинок, сейчас пустующих. В третьей он и сидел, когда из буквально ниоткуда возник агент ФБР и принялся расспрашивать его про фирму. Это стало началом конца – первый явный сигнал, что все не то, чем кажется. Митч прикрыл глаза и слово в слово вспомнил весь разговор. Агента звали Уэйн Тарранс – такое имечко не забудешь, как ни старайся.
Допив кофе, Митч заплатил по счету, прошелся по Главной улице и сел в троллейбус, чтобы прокатиться по городу. Одни здания изменились, другие выглядели по-прежнему. Многие напоминали о событиях, которые он пытался стереть из памяти. Митч вышел у парка, отыскал скамейку под деревом и на всякий случай позвонил в офис, потом Эбби и мальчикам. И там, и там все было в порядке. Нет, за ним не следили. Никто его не помнит.
На закате он вернулся в «Пибоди» и поднялся на лифте на самый верх. Бар на крыше славился видом на заходящее солнце и был популярным местом для встреч с друзьями, особенно в пятницу вечером после тяжелой недели. В свой первый визит, еще до устройства в фирму, Митча с Эбби развлекали молодые сотрудники с женами. Жены имелись у всех, адвокатами в «Бендини, Ламберт энд Лок» работали только мужчины – такие уж у них были неписаные правила. Позже, оставшись вдвоем, Макдиры спокойно посидели в баре на крыше и приняли пагубное решение согласиться на эту должность.
Митч взял себе пиво, облокотился на перила и стал смотреть, как река Миссисипи проносится мимо Мемфиса в извечном путешествии к Новому Орлеану. Под мостом Мемфис-Арканзас проплывали огромные баржи, груженные соевыми бобами, за плоскими бескрайними пашнями садилось солнце. Он не испытывал ни малейшей ностальгии. Через несколько недель все надежды рухнули и их жизнь превратилась в сущий кошмар.
Митч недолго размышлял, где поужинать. Пересек Юнион-авеню, свернул на тенистую улочку и почуял запах свиных ребрышек. «Рандеву» был самым популярным рестораном в городе, и он ел там много раз – так часто, как получалось. Порой Эбби встречала его с работы, чтобы вместе отведать знаменитых копченых ребрышек с ледяным пивом. Был вторник, и, хотя посетителей хватало, с выходными, когда посадки приходилось ждать по часу, и сравнивать не стоило. Официант указал на столик в одном из многочисленных тесных зальчиков, и Митч сел лицом к главному бару. Заглядывать в меню он даже не стал. Другой официант спросил прямо на ходу:
– Уже знаете, чего хотите?
– Порцию ребрышек с сыром, большое пиво.
Митч заметил в городе множество перемен, но в «Рандеву» не изменилось ровным счетом ничего. На стенах висели фотографии знаменитых гостей, программки «Либерти-Боул», неоновые знаки для пива и прохладительных напитков, зарисовки старого Мемфиса и фото прежних лет, многие сделаны десятки лет назад. По традиции посетители перед уходом оставляли на стенах свои визитки – теперь их набралось с миллион. Митч и сам однажды так сделал и сейчас гадал, остались ли здесь карточки адвокатов «Бендини, Ламберт энд Локк». Поскольку никому и в голову не приходило снимать их со стен, наверняка они так и торчат где-нибудь.
Через десять минут официант принес деревянное блюдо с ребрышками, сыром чеддер и салатом из шинкованной капусты. Пиво было таким же ледяным, как Митчу помнилось. Он оторвал ребрышко, откусил побольше, посмаковал и впервые помянул Мемфис добрым словом.
* * *
«Программа защиты от смертной казни» была основана Амосом Патриком в 1976 году, вскоре после того, как Верховный суд отменил мораторий на высшую меру наказания. Когда это произошло, «штаты смерти» мигом кинулись приводить в порядок свои электрические стулья и газовые камеры, и гонка началась. Они и по сей день изо всех сил пытались друг друга превзойти. Техас был явным лидером, а за второе место спорили несколько штатов.
Амос вырос в сельской Джорджии в очень бедной семье и нередко голодал. В детстве все его близкие друзья были неграми, и он сызмальства возмущался жестоким обращением с ними. Подростком Амос начал понимать, что такое расизм и насколько пагубно его воздействие на черных. Хотя он и был простым сельским парнем, взглядов придерживался широких, а потом и вовсе радикальных, если дело касалось несправедливости. В старших классах способного ученика заметил учитель биологии и направил в колледж, иначе он всю жизнь проработал бы в полях с друзьями, выращивая арахис.
В замкнутом мирке защитников тех, кто приговорен к смертной казни, Амос был легендой. В течение тридцати лет он вел войну за хладнокровных убийц, виновных в преступлениях настолько страшных, что зачастую те не поддавались описанию. Чтобы не сойти с ума, он приучился запирать преступления под замок и не вспоминать о них. Вопрос виновности для него даже не стоял – проблема заключалась в том, что государство со всеми его нарушениями, предрассудками, судебными ошибками не имеет права убивать.
И вот он устал. Работа все-таки его доконала. Он спас много жизней, положив на то свою, и создал некоммерческую организацию, которая привлекала достаточно средств, чтобы поддерживать себя, и достаточно талантов, чтобы продолжать борьбу. Собственная борьба Амоса медленно сходила на нет, жена и доктор уговаривали его сбавить обороты.
О конторе тоже ходили легенды. Здание в стиле арт-деко 1930-х годов (на самом деле – плохая имитация) постоянно перестраивалось. Его построил торговец автомобилями, который когда-то продавал новые и подержанные «понтиаки» на авторынке, растянувшемся на шесть миль по Саммер-авеню, начиная от реки. Со временем автодилеры перенесли торговлю дальше на восток, как и большинство других коммерсантов Мемфиса, оставив после себя заколоченные выставочные залы, многие из которых пошли под снос. Амосу удалось спасти салон «Понтиак» на аукционе, куда кроме него никто не явился. Поручителями по кредиту выступили близкие ему по духу адвокаты из Вашингтона. Амоса не волновал ни стиль, ни внешний вид здания, ни общественное мнение, да и денег на ремонт особо не было. Ему требовалось рабочее помещение и ничего больше. Клиентов привлечь он даже не пытался – их и так хватало с избытком. Битвы за смертную казнь бушевали вовсю, прокуроры неистовствовали.
Амос потратился на краску, гипсокартон, сантехнику и переехал со своим растущим штатом в бывший автосалон «Понтиак». Адвокаты с помощниками из «Программы защиты от смертной казни» почти сразу принялись ревниво оберегать от насмешек свое просторное и эклектичное рабочее место. Кому еще повезло заниматься юридической практикой в переоборудованном автосалоне, где некогда меняли масло и устанавливали глушители?
Приемной как таковой не было, потому что клиенты сюда не приходили. Они сидели в камерах смертников или в иных помещениях тюрем от Вирджинии до Аризоны. Администратора тоже не было, поскольку гостей здесь не ждали. Митч позвонил у входа, вошел в просторное помещение, где некогда находился выставочный зал, и стал ждать, пока кто-нибудь появится. Декор его изрядно позабавил – рекламные плакаты со сверкающими «понтиаками», календари пятидесятых годов прошлого века, оформленные в рамочки заголовки по делам, где юристам «Программы» удалось спасти жизни. Никаких ковров или напольных покрытий. Полы были самые обыкновенные – голый бетон со следами краски и масла.
– Доброе утро, – поздоровалась молодая сотрудница, пробегая мимо со стопкой бумаг.
– Доброе, – ответил Митч. – Я пришел на встречу с Амосом Патриком в девять часов.
На сотрудницу его слова впечатления не произвели. Она натянуто улыбнулась и сказала:
– Ладно, я передам, но вам придется подождать. Утро у нас выдалось не самое доброе.
И она ушла – ни присесть не предложила, ни кофе выпить.
Интересно, как может быть добрым утро в юридической фирме, где каждое дело связано со смертью? Несмотря на высокие окна, в которые лилось много света, атмосфера тут царила напряженная, почти тоскливая, словно у фирмы, чьи адвокаты встают рано и изо всех сил пытаются уложиться в срок с делами по всей стране, каждое утро было недобрым. В углу стояли три пластиковых стула и кофейный столик, устеленный старыми журналами. Чем не комната ожидания? Митч сел, достал телефон и занялся почтой. В девять тридцать он вытянул ноги, посмотрел на поток транспорта на Саммер-авеню, позвонил в свою фирму, где ждали звонка, и подавил раздражение. В его жизни по часам опоздание на полчаса случалось редко и лишь по достойному поводу. Впрочем, напомнил себе Митч, сейчас он работает на общественных началах и жертвует свое время на благое дело.
В девять пятьдесят в угол заглянул парень в джинсах и сказал:
– Мистер Макдир, прошу за мной.
– Спасибо.
Митч пошел следом, покинул выставочный зал и миновал прилавок, за которым раньше торговали запчастями, если верить выгоревшему на солнце знаку. Через широкие распашные двери они вышли в коридор. Перед закрытой дверью парень остановился и сообщил:
– Амос ждет.
– Спасибо. – Митч вошел и сразу угодил в медвежьи объятия Амоса Патрика, диковатого типа с копной седых всклокоченных волос и растрепанной бородой. Они пожали друг другу руки и провели обмен дежурными репликами: Вилли Бэкстром, другие знакомые, погода.
– Эспрессо? – спросил Амос.
– Конечно.
– Обычный или двойной?
– А ты какой пьешь?
– Тройной.
– Давай двойной.
Амос улыбнулся и пошел к стойке, где держал замысловатую итальянскую кофе-машину с разными видами зерен и чашек. Похоже, в кофе он знал толк. Взял две чашки побольше – настоящие, не одноразовые, – нажал несколько кнопок и дождался, когда машинка начнет молоть.
Они сели в углу просторного кабинета возле раздвижных ворот, которые не открывались много лет. Митч заметил, что глаза у Амоса красные и опухшие.
– Послушай, Митч, – мрачно начал он. – Боюсь, ты прокатился зря. Мне очень жаль, но уже ничего не поделаешь.
– Ладно. Вилли меня предупреждал.
– Нет, дело вовсе не в этом. Все гораздо хуже! Рано утром Теда Керни нашли в душевой висящим на электрошнуре. Похоже, он оставил их с носом.
Митч не знал, что сказать. Амос откашлялся и с усилием выговорил, чуть ли не шепотом:
– Признали самоубийством!
– Мне жаль.
Долгое время они молчали, лишь кофе капал в чашку. Амос утер глаза салфеткой, с трудом поднялся, забрал чашки и поставил на столик. Затем подошел к заваленному бумагами столу, достал лист бумаги и отдал Митчу.
– Вот что пришло час назад.
Шокирующее фото голого, тощего белого мужчины, нелепо висящего на электрическом проводе, перекинутом через трубу. Митч взглянул, отвел глаза и отдал лист Амосу.
– Извини, – всхлипнул тот.
– Да уж!
– В тюрьме самоубийства случаются постоянно, но только не в камере смертников!
Они помолчали, потягивая эспрессо. Митч не мог придумать, что сказать, однако смысл был понятен: это самоубийство выглядит подозрительно.
Амос уставился в стену и тихо проговорил:
– Любил я этого парня! Он был псих ненормальный, и мы постоянно ругались, но я ему очень сочувствовал. Я давно усвоил, что нельзя привязываться к клиентам, однако с Тедом у меня по-другому не вышло. Он был обречен с самого начала, буквально с рождения – вполне обычное дело.
– Почему он тебя уволил?
– Да он меня то и дело увольнял! Это он так, не всерьез. Теда воспитала улица, и право он освоил сам – считал себя умнее иных юристов. Я все равно оставался с ним. Ты и сам через такое прошел. К этим отчаянным парням здорово привязываешься.
– Я потерял двух.
– А я – двадцать, теперь вот двадцать первого, но Тед всегда останется для меня особенным! Я представлял его интересы восемь лет, и за это время к нему не пришел ни один посетитель. Ни друзья, ни семья – никто, кроме меня и капеллана. Он был страшно одинок! Жил в клетке, в одиночном заключении, не видел никого, кроме адвоката. С годами его психическое здоровье ухудшилось, в последние несколько моих визитов Тед и слова не сказал. Зато писал мне письма на пяти страницах, заполненных таким бессвязным бредом, что лучшего доказательства шизофрении и не надо!
– Ты пробовал добиться, чтобы его признали невменяемым?
