Злость и жажда мести наполняли и без того воинственное сердце Иеронима Ходкевича. Он был готов, хоть и на сделку с дьяволом, но только покарать московитов: подлых, недостойных, лживых. Это когда сам грабишь соседние территории – то тут сарматско-шляхетская удача и лихость, но когда тебя вот так… то подлость и низость.
– Великовельможный пан! Я сожалею! – говорил Станислав Жолкевский, когда процессия, возглавляемая Иеронимом Ходкевичем, въезжала в Быховский замок. – Мы отомстим и я даю слово, что готов даже пожертвовать рядом своих трофеев, чтобы вернуть, пусть и частью, то, чего лишили Вас.
Польный гетман Жолкевский лавировал, он не нашел общего языка с Яношем Радзивиллом, но с Ходкевичем наметилось сотрудничество. По крайней мере, Иероним не стал противитбся и вредить Жолкевскому, а поддерживал командующего войска, не придавливая того своим авторитетом. Хотя… авторитет во-многом и пошатнулся. Потому два воина быстро находили точки соприкосновения интересов, от чего получался сильный тандем, рядом с которым находится Радзивилл.
– Я потребую долю из разграбленного московского Кремля, – жестко припечатал Ходкевич.
– И это будет справедливо! – решительно поддержал своего соратника Жолкевский, а после небольшой паузы спросил. – Вы поддержите мою игру?
– Да! В этой войне у меня более нет принципов и даже христианская добродетель, скорее всего, останется в границах благословенной Речи Посполитой. И любой, предавший нашу державу, даже если он и московит, должен познать праведный гнев республики! – пафосно говорил Ходкевич.
Впрочем, меньше всего Ходкевич сейчас хотел добавлять своим словам идеологические догмы и высокопарность. Он был переполнен жаждой мести и гордостью причастности к Речи Посполитой, говорил то, что действительно думал. Как же Иероним стал ненавидеть Московию!!! Всем своим сознанием. Московиты должны быть вырезаны поголовно, а после их земли могут быть заселены польско-литовскими крестьянами. Только такая война принималась Ходкевичем, на уничтожение.
– Через два часа я предлагаю провести военный совет, где и сыграем… – сказал Жолкевский, а Иероним Ходкевич только кивнул.
Он так себя накрутил, что уже не мог говорить. Попадись кто из московитов, хоть и послов, или крестьян, Ходкевич, не задумываясь, зарубил бы того.
Через два часа в разоренным ранее, но сейчас приведенном в удобоваримое состояние, кабинете Ходкевича, начался военный совет.
– Спешу сказать вам, паны, что наши цели изменились. Пришли сведения разведки и оказалось, что московиты, на самом деле, слишком укрепили Брянск. Настолько, что осада займет неприемлемо большее время. Вместе с тем, без взятия Смоленска, мы не может ни на что рассчитывать более. Потому мы концентрируемся на осаде смоленской крепости. У нас будут пять мощных гаубиц, способных за месяц разрушить стену в русской крепости на определенном участке. Еще удалось нанять лучших подрывников из империи, – Жолкевский первым взял слово на военном совете, а по факту, спектакля, где все актеры или массовка, а зритель лишь один.
– А я и ранее говорил, что без Смоленска война не может быть выиграна. У нас собрано достаточно сил и средств, чтобы разгромить московитов, – высказался Иероним Ходкевич.
Яноша Раздивилла не было на совете. Он вообще удалился из войск и спешно отправился в Слуцк. После того, как была похищена София, во владениях Яноша начались волнения. В народе уже успели полюбить женщину, а ее действия, направленные на поддержку православия, уже стали привычными. Сейчас же вновь вернулись униаты и стали совершать попытки отобрать храмы у православных священников. Развернулись и католики, кальвинисты уже начали строительство своего молельного дома.
И эти волнения происходят в условиях необходимости провести посев, иначе в следующем году и восстание возможно, если есть будет нечего. А Радзивилл уже принял обязательство по продаже зерна со своих фольварков. Половина урожая уже куплена гродненскими евреями, которые кредитовали Яноша и тот смог усилиться и наемниками и дооснастить гусарскую хоругвь. Так что крестьян нужно урезонить, но и придержать пока всех «святош», что так развернули свою деятельность после исчезновения Софии. Для Яноша было откровением то, что его жена, оказывается, была-таки жестким администратором и вместе с тем, любима народом.
Да и красоту она не потеряла… Мужчина даже слегка затосковал и был готов выплатить выкуп. Но… денег на выкуп не было, как и предложения от похитителей. Ранее то, что на Яноша никто не вышел в предложением выкупа, даже радовало, сейчас же нет, он бы взял еще кредит и выкупил жену.
– А что думаешь ты, боярин Воротынский? – спросил, исподволь, невзначай, Жолкевский.
Гетман переигрывал. Искушенный, прожженный, театрал сказал бы «не верю», но время расцвета театров еще впереди, а Воротынский был столь озадачен, что не почувствовал фальши.
– Так, паны, и думаю, что без взятия Смоленска, куда бы не дошли наши войска, наши фланги будут под ударом, а поставки провизии и подкреплений станут невозможными, – отвечал Иван Михайлович Воротынский.
– Вот, ты, пан-боярин, понимаешь меня! – притворно обрадовался Жолкевский. – И ты сегодня же пошли к своим людям, чтобы готовились идти на Смоленск. Твои полки у Могилева?
– Да, пан гетман, я сразу же после совета и пошлю к своим людям! Сегодня же отправляется к Могилеву еще один мой полк, вот они и понесут вести, – Воротынскому было сложно скрыть свои эмоции и он говорил чуть нервозно.
Неделю назад Ивану Михайловичу удалось отправить своих людей в Смоленск и в Брянск. До того, на Воротынского вышел человек и просто сказал о тайных словах, произнеся которые будет ясно, что это Иван Михайлович послал сообщение. Было боярину сказано, что полного прощения может и не быть, но вот частью – да. По крайней мере, он может прибыть в Москву, если сослужит службу.
Люди Воротынского уже неоднократно отсылались с сообщениями о перемещении войск, о планах гетмана Жолкевского и о том, что именно Брянск станет главной целью для поляков в предстоящей военной компании, что далее они готовы идти на Москву, так как, по сути, дорога на русскую столицу от Брянска почти что открыта. После предполагалось генеральное сражение где-нибудь под Ржевом или уже у самой Москвы, если не удаться взять ее сходу.
И сейчас решения меняются… Срочно, очень срочно, нужно отправить людей с сообщениями о смене целей и приоритетов польского войска.
Воротынский покинул военный совет и быстро направился к одному из тех людей, в верности которого он был уверен. Приходилось опасаться того, что шпионская деятельность Ивана Михайлович будет разоблачена и потому нужно тщательно избирать исполнителей.
– Боярин! – Гаврила Лупцов поклонился своему господину.
В поклоне не было раболепия, но больше уважения к человеку, которому Гаврила был предан целиком, настолько, что, когда Воротынский принял решение бежать к ляхам, Лупцов, высказав, что он против, все равно последовал за своим господином. И насколько же мировосприятие обедневшего дворянина вошло в норму, когда Гаврила понял, что именно собирается сделать Воротынский, что он не предал ни веру свою, ни державу, что есть шанс предстать и перед светлые очи государя и не для того, чтобы услышать у него приговор на казнь.
– На словах передашь! – спешно говорил Воротынский.
Иван Михайлович пересказал решение военного совета и посоветовал не мешкать и спешить к Смоленску. При этом, боярин не забыл назвать и тайные слова, чтобы Захарий Ляпунов или кто иной из государевых людей, посвященных в тайные дела, поверил Лупцову.
– А мой скорый отъезд не будет… подозрительным? – спросил Гаврила.
– От чего же? Отправишься не один, а с полком, дойдешь до расположения под Могилевом и быстро уйдешь на Оршу, там и на Смоленск, – отвечал Воротынский.
Через час полк в триста всадников отправился к Могилеву и Гаврила Лупцов присоединился к нему. Это были русичи, часть из тех дворян, которые прибыли с опальными боярами, или казаки, которые ранее были с Лжедмитрием Могилевским. Часть из них уже и были согласны переметнуться и воевать против ляхов, иные оставались идейными, кто-то имел собственные счеты к государевому войску за убитых товарищей, иные обиженные на власть за то, что у него кто-то из бояр забрал последнюю деревеньку в пять домов. И все же, отдай Воротынский приказ и большинство воинов не без удовольствия развернулось и ударило по заносчивым шляхтичам.
Иван Михайлович уже шел в дом в Быхове, который временно занял под свои нужды, когда в кабинет Иеронима Ходкевича пришел шляхтич Кровец, которому было доверено проследить за Воротынским. К слову, Жолкевский так же не покидал кабинет своего заместителя Ходкевича.
– Ну? Рассказывай! – повелел Иероним своему подчиненному.
– Как и говорили, он встретился со своим человеком это был, как я после узнал, некий дворянин Лупцов. Воротынский ему все рассказал и повелел быстрее отправляться в Смоленск. Сказал и про тайное слово «Креститель Андрей». По этим словам в смоленской крепости узнают от кого сведения, – доложил Кровец.
Жолкевский победно поднял подбородок, являя еще более горделивую позу, чем ранее. Это он усомнился в верности Воротынского, от чего гордился своей прозорливостью. Кто другой, может и взял бы на себя роль предателя, но Воротынский. Князь Трубецкой так же не годился для агентурной работы, он был более прямолинейным, но того же поля ягода, так же строптивость показывает, лишь говорил много, выдавая себя. Оттого Жолкевский еще ранее предлагал переподчинить все силы польским офицерам, вплоть до назначения сотников. Теперь это обязательно произойдёт. Лучше бы сделать этот быстрее, так как даже опытным польским командирам нужно будет разобраться в обстановке и как-то, но навести порядок в вверенных им подразделениях. Но как есть, главное, что три тысячи всадников в ответственный момент сражения не повернутся и не ударят в спину.
Через два часа Иван Михайлович с ужасом взирал на то, как в его же присутствии затачивается кол. Это уже началась казнь, только сейчас убивают мужество и мучают ожиданием. Не может человек без ужаса, проникающего в каждую клетку организма, наблюдать, как не спеша, явно издеваясь над обреченным, палач затачивает кол. Ужасная смерть, позорная смерть. Но о позоре приговоренный думает ровно до тех пор, пока его не усаживают на кол. Уже через некоторое время человек молит Господа о том, чтобы тот ниспослал смерть. Быстрая смерть – есть высшее благо!
Воротынский посмотрел на ясное небо. Отчего-то именно это его успокоило.
– А небо-то наше! – ухмыльнулся, уже скоро мертвец.
Находящийся лишь в одной ночной рубахе, Воротынский вдруг ощутил себя одетым в броню воином. Тем, кто получил ранение на поле боя за свою веру, за свою страну, он обречен умереть. Он прожил жизнь не зря, он защитник своей земли. Он оступился, смута воцарилась в его голове. Но теперь, Воротынский отринул смуту, и успел еще послужить своей земле, сделал, что можно и что должно. И пусть вот такая смерть, но ведь, она в бою. В другом, невидимом, когда сражается на сталь, но заточенные перья, или плащи с кинжалами, но тоже бой.
– Так нельзя! – высказался Жолкевский.
Гетман резко подошел к Воротынскому и пронзил того саблей в сердце.
– Спасибо! – прохрипел русский боярин и умер.
– И зачем? – возмутился Ходкевич.
– А вы, пан, желали, чтобы позорная и мучительная смерть Воротынского вызвала возмущение у русских, что в нашем войске? Ладно от клинка, это достойно воина, но позорно, на колу…– вопросом на вопрос ответил польный гетман Жолкевский.
Станислав не хотел признаваться даже себе, что зауважал русского боярина. Вот так нужно воевать, пусть где, даже в стане противника, но быть верным своему отечеству. Пусть король – дрянь, пусть вокруг ложь и корысть, но пока в державе есть истинные воины – то государство живет. Не торговец, ни чиновник, ни даже крестьянин не может защитить землю, но лишь воин. Воротынский, по мнению Жолкевского только и сделал, что раскритиковал своего правителя, то есть то, что сам Станислав делает постоянно. Но в том и преимущество Речи Посполитой и дикость Московии. Для горделивого шляхтича хотелось биться с сильным врагом, сокрушая которого приходит истинная слава.
– Ну а у нас планы не меняются? – спросил Ходкевич, приглашая польного гетмана на обед.
– Нет, конечно, для чего нам тогда вообще понадобилась эта операция, вводящая в заблуждение врага? И ведь только случай и очередное предательство и вывело нас на Воротынского, как на русского агента. Иначе получили бы удар в спину в самый неподходящий момент, Иван Михайлович был хорошим военачальником, – сказал Жолкевский, вызвав неподдельное удивление у Иеронима Ходкевича.
С таким пиететом гетман мало о каком поляке скажет, а тут откровения и чуть ли не признания в почитании русского. Нет – все они должны умереть, и никакого уважения быть не может.
*…………..*…………..*
Москва
10 апреля 1607 года
Михаил Игнатьевич Татищев мечтал об одном – увидеть купола московских церквей. Он многим, с кем хоть когда общался, так и говорил. И собеседники проникались религиозностью русского посла в Персии. Но не уточнял Татищев, почему именно он так жаждет видеть кресты на московских храмах, никто не подловил Михаила Игнатьевича на вопросе, чем же ему столь принципиально не угодили иные храмы, ни в Астрахани, ни в Казани, ни в Нижнем Новгороде.
Все дело было не в религиозности, хотя по приезду в Москву, Татищев первым делом пойдет в ближайший храм и поставит там и свечку и подаст церкви серебра и помолится. Все просто – в Москве Михаил Игнатьевич отдаст, наконец, своих подопечных и выдохнет. И купола московских храмов – это конец нескончаемого испытания Татищева, как управленца.
Зима была сложнейшая. Армяне, которые захотели перебраться в Россию из Персии, наверняка, не один раз пожалели о своем решении. Сложно ли расселить более десяти тысяч человек? Невозможно. Но сделано было очень много, чтобы зиму, пока Волга не избавится от льда, люди хоть как-то, но прожили. Не отправь Татищев часть людей еще по осени, случилась бы катострофа.
Первое препятствие в деле Татищева по сохранению новых подданных государя, было встречено сразу в Астрахани. Воевода, к слову недавно назначенный и, вроде бы, из команды Димитрия Иоанновича, Михаил Петрович Волконский, по прозвищу «Жмурка», стал просто открещиваться от всех дел. Мол, не его это проблемы – какие-то там армяне. Татищев и так к нему, посидеть с хмельным, и этак – умаслить подарком. Но… выпили вина с медами, и подарки Жмурка принял, но от армян все равно открестился.
Можно было понять воеводу, была у него своя правда. Пусть продовольствия в Астрахани было в достатке, но нет ни у одного воеводы уверенности в центральной власти. А что, если в этом году продовольствие, порох, да денег на коней дали, а потом лет так… пять ничего не дадут? И была бы Астрахань городом, который может себя прокормить, так нет – крестьян в должном количестве не имеется, народов и народцев слишком много, чтобы говорить о полной безопасности чуть поодаль от города.
Татищев пошел на жесткие меры. Если воевода не покупался, что нонсенс, но и такое бывает, то продалось его окружение. Волконского не то, чтобы арестовали. Просто в какой-то момент некоторые люди посчитали, что грамота государева, что была у Татищева, была сильнее государевой грамоты Волконского. Воеводу просто не замечали, а все дела стали замыкаться на Михаиле Игнатьевиче.
Для того, чтобы построить хоть какие жилища, для строительства бралось все, вплоть до корабельной доски даже с поврежденных ладей и кочей. И все равно не получилось всех расселить и, как только на Волге стал лед, были отправлены сани в Казань, частью, саней было мало. Отдельно ужимались и стрельцы и городовые казаки, спали по очереди. Благо, склады в Астрахани позволяли не голодать.
Такого напряжения Татищев еще никогда не ощущал, поэтому жаждал увидеть купола московских храмов. И спихнуть по быстрее людей, жизнь которых смог, по большей части, сохранить.
Сам Михаил Игнатьевич не был похож на себя. Он за последние полгода постарел, словно на все десять лет. Особенно старость просматривалась в нездоровой худобе мужчины. Не то, чтобы Татищев плохо питался, он слишком много работал, чтобы обычного количества еды ему хватало. Впрочем, калорийность даже его стола оставляла желать лучшего.
– Ты, Михаил Игнатьевич, нарочно ждал, когда я стану воеводой в Москве, чтобы привезти столько людей? – спросил князь Пожарский.
– Привел людей, как только стало можно! – устало, обидчиво, отвечал Татищев.
– Н-да! – многозначительно протянул Дмитрий Михайлович Пожарский.
– А-н-да, – вторил ему Татищев.
Оба мужчины в первый раз в жизни так сильно устали от работы, об возможной интенсивности которой ранее и не предполагали. Каждый день были свои проблемы, свои вопросы, каждый из которых являлся столь важным, что не предполагал попустительства. Пожарский, получая должность, был удостоен и тщательного разбора функциональных обязанностей воеводы в Москве. Государь не просил сохранить существующее и не сделать хуже, он требовал увидеть столицу строящуюся, обновляемую, с развивающимся производством. А такой подход требовал много усилий ото всех, прежде всего, воеводы.
И не упрекал Пожарский Татищева, он только лишь бурчал. Система фильтрации пленников и переселенцев уже практически отработана и те всего-то семь тысяч человек, которых привез Михаил Игнатьевич, большой проблемой не станут.
– Список есть? Кабы там прописано было ремесло, али к чему иному кто сгоден? – спросил Пожарский и Татищев протянул уже изрядно потрепанные бумаги, которые были составлены еще три месяца назад.
Изучая бумаги, Пожарский что-то отмечал, дописывал, ставил какие-то цифры. После позвал дьяка, который так же что-то подсчитывал. Татищев же чуть не уснул. Усталость стала тенью мужчины и даже после долгого сна, он все равно просыпался уже уставшим, когда мог вновь уснуть, хоть стоя.
– Вот! – победно произнес Пожарский через минут сорок каких-то подсчетов и споров с дьяком. – Тебе токмо за людишек казна должна пятнадцать тысяч. А коли подтвердятся, что те, кого ты записал в мастера, таковыми и являются, то еще две тысячи рублей сверху.
Озвученные цифры чуть оживили Татищева. Он сильно истощился с этим персидским посольством. И получается, что только люди могли треть затрат отбить. А есть еще немало товаров, что привез Михаил Игнатьевич, о продаже привезенного сейчас договариваются приказчики, да и государь обещал отдать потраченное. Получалось, что посольство, если все выполнят свои обязательства, даже оказалось лично для Татищева прибыльным.
Но еще раз такое пережить? Лучше в монастырь – там покой, сон и молитва. Но не тот человек Михаил Игнатьевич, он открыл в себе иные грани возможного и Татищеву будет же сложно жить без того, чтобы работать.
Глава 4
Глава 4
Торопец
17 апреля 1607 года
Я инспектировал войска, а порой инспекция выглядела, как «торговля лицом». Поздно что-то еще менять, за неделю-вторую переобучить и перевооружить войска невозможно даже в сказке. Потому я тут лишь гость, важный, перед которым склоняют головы все и каждый, но гость. Именно так, я не собирался брать на себя командование, несмотря на то, что кое-какое представление о войне имею, даже и о современной мне, в этом мире. Но зачем? Что мне даст то, что я, государь, стану во главе войска и поведу свои легионы к победе? Только лишь красивая картинка, которую отработать можно уже из того, что я вообще тут нахожусь.
Есть исполнители и, судя по разномастным источникам знаний, очень неплохие. Скопин-Шуйский в иной реальности проявил себя, как великолепный военачальник, с передовым пониманием ведения боя. Достаточно и того, что мы с ним обсудим, как уже не раз поступали, что и как делать, а исполнять ему. Я уже хочу домой, в Москву. Вот не знаю, почему, да от чего, но больше я хотел находиться не на войне, а на полях, которые засеиваются новыми для Руси культурами.
Для меня было вызовом то, что зима прошла не без голодных смертей и я искренне благодарен уже за то, что по весне не начались масштабные восстания. Мне дается еще один год, за который должны произойти решительные перемены, а люди, если не увидят, что шансы на лучшую жизнь есть и при моем правлении, найдут себе предводителей. Не будет Болотникова? Так будет какой-нибудь Разин или Пугачев. Если общественное недовольство имеет место, находятся и личности, способные оседлать ураган народного гнева.
Так что именно экономика играет главную партию в симфонии русского развития, что неизменно звучит на пути становления империи. И я не имею права не попадать в ноты. И даже не империя, как сама цель, она лишь та система, при которой возможно существование России. Демократия, авторитаризм, или даже олигархия – все это туман, завеса. А то истинно, что без Сибири не может быть развития России, без Урала, тем паче, без оседланной Волги, нет торговли, как и без Балтики, кроме упадка и становления колонией, у России нет иного пути. Пусть у руля империи будет президент, генсек, царь, кучка олигархов, главное, чтобы все территории, что создавали Россию были вместе. Иначе… феодальная раздробленность тому пример. Даже в нынешних условиях начала XVII века раздробленность приведет к выжженной земле.
Может быть, я ослабел, характер стал мягким, перестал быть воином? Нет, напротив! Если ранее, в иной жизни, я поступал в соответствии с приказом, выполняя достаточно узконаправленную работу. То теперь от меня зависит многое, очень многое. Легко ли получать доклады о том, сколько именно человек умерло от голода за последнюю зиму? Не так впечатляли цифры, и даже людские судьбы, которые стоят за сухими данными статистики. Я! Именно, что я, недоработал, и это вот главный удар по самолюбию.
Чтобы через год получить чистый лист бумаги, без единой цифры умерших от голода, я и стремлюсь оказаться на самом уязвимом участке моей работы. Но пока я здесь. Из того, что я вижу, ляхов выдюжить должны, а потом придут русские воины домой, увидят разруху в стране, голод родичей и спросят. Я буду казнить, вдоль дорог, на деревьях будут развешены буйные головы. А кто после станет на пути крымцев? Тех же ляхов, шведов? Только такие буйные головы и станут и, если будут знать, за что воюют, то сделают это с таким остервенением, что горе врагам.
Наши войска разместились полукругом, как бы беря Смоленск в полукольцо. Часть войск базировалась во Ржеве, частью в Торопце, в Хотшине формировались все еще прибывающие резервы. Старая Русса так же не была обделена вниманием, и этот город вспомнил, что такое истинный интернационал, но в этот раз уже союзный. Во время Ливонской войны Старая Русса была взята польско-литовскими войсками, наполненными всевозможными наемниками. Сегодня же тут союзные шведы, французы и иные немцы от пруссаков до саксонцев, финны, эсты, русские… даже башкиры. Так что еще не один русский город не знал такого сборища этносов.
В целом, из того, что я увидел, можно сделать вывод, что работа была проделана колоссальная. Созданы опорные базы с продовольствием и порохом. Для группировки, что стояла в Торопце и Ржеве – это Торжок, с традиционными для этого города многочисленными складами и амбарами, сегодня забитыми провизией и наполняемыми фуражом. Для Русско-шведского войска в Старой Руссе – Псков стал опорной базой.
Сами места расположения личного состава – это череда крепостиц, созданных так, чтобы иметь возможность открыть перекрестный огонь. Вот бы сюда атаковали поляки, получили бы так, что через два дня войны запросили бы мира.
Я знал, что многие ропщут. Капать и рубить лес приходилось неустанно и зимой и вот сейчас, когда сошла вода и земля немного подсохла. Это для войн двадцатого века, да и двадцать первого – окопы главное оружие. В этом времени такая тактика более чем инновационная и шла в разрез со всякими системами местничества. Заставить работать с лопатой дворянина? Это явно задача для гениального администратора, использующего и «кнут и пряник». И Скопин-Шуйский таковым оказался. Но большинство работ все же было выполнено руками наемных крестьян, которым отплачивали продовольствием. Мало давали, очень мало, но для людей, что едят кору деревьев, пару горстей муки самого грубого помола, да к ним еще и ячменя – манна небесная.
– Это что такое? – с усмешкой спросил я.
– Понимаю, государь, как то видится, но лучше так, чем и вовсе не иметь гусарию, – отвечал мне Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.
Рядом заржал… нет не конь, но спутать можно было легко… Ермолай – мой личный киборг-убийца, или охранник, в зависимости от того, какие задачи стоят.
Картина, действительно была с одной стороны комичной, с иной же вызывала беспокойство. Русские гусары были сплошь бородатые, часто с изрядными щеками и животом, доспехи, взятые из трофеев, были лишь на двух третях всадниках, пика минимум на полметра укорочена. Ну а самыми смешными были конструкции «крыльев» сзади всадников, сделанные из абы чего и крайне коряво. Вот и Ермолай смеялся, приговаривая про петухов и куриц. Хорошо, что сами «гусары» не слышали, как о ни них отзываются.
Всем было понятно, что выучить профессионального конника-гусара быстро, за полгода, невозможно даже при условии интенсивных тренировок. Судя же потому, что некоторые воины имели явно лишний вес, сложно предполагать об каждодневных занятиях даже в течении последних месяцев.
– Государь! – с обидой в голосе обратился ко мне Скопин-Шуйский. – Посмотри на их лошадей – это явно не гусарские кони, а так, собранные из тех, что чуть выносливее крестьянской кобылы. Мы объединили этих людей и создали полк по примеру литовской хоругви. Уверен, что они могут провести одну атаку и устрашить врага.
– Понятно! – скупо ответил я, но виниться не стал, не царское это дело, признавать свою вину.
Отрадно видеть, что головной воевода смотрит на войну не прямолинейно. Действительно, если вот эти, почти что воины в доспехах польско-литовских гусар покажутся на каком-либо участке фронта, то эффект будет, как на немецкую пехоту во времена Великой Отечественной войны, вдруг, вышла рота советских тяжелых танков. И уже не столь важно, что механиками в этих машинах сидят только вчера набранные трактористы, которые и трактор видели пару раз за свою жизнь, или что у наводчиков поголовно нарушение зрения и вообще не могут сложить два плюс два. Сам вид тяжелых танков будет иметь такой психологический эффект, при котором немцы, скорее всего, растеряются и побегут. Гусария в этом времени – это тяжелый танк.
А Скопина-Шуйского сильно задело то мое пренебрежение увиденными, якобы, гусарами. Воевода поспешил расписать, как именно полгода тренировались те, кому были доверены лучшие кони, что можно найти в Восточной Европе. Да, у нас было меньше коней, чем доспехов поверженных гусар. Порой более эффективно убить лошадь профессионального воина, чем пробить доспех гусара и свалить его с седла. Вот, оставшиеся брони и натянули на это… воинство.
– В чем видишь проблемы? – переменил я тему, чтобы более не расстраивать, не лишенного самолюбия, Скопина-Шуйского.
Воевода все же молод и эмоционален более нужного. Он отдал всего себя в деле подготовки войны. Мне докладывали люди Захария Ляпунова, что Михаил Васильевич не провел праздно ни часа своего времени. Даже с женщинами ложился лишь пару раз… Сластолюбец этакий! Хотя, что ему, если только сговорен с Александрой Васильевной Головиной, а венчание назначено на осень.
Кстати, одна из причин, почему Головины не пошли следом за Долгоруковыми – это Скопин-Шуйский. Был дан этому двадцатилетнему мужчины кредит доверия и Головины метались, решая на что и на кого сделать ставку. А как окончательно срослось и Скопин был обласкан, а его родичи Татевы, несмотря на измену, частью были отправлены только лишь в Сибирь, а не на суд Божий, да и мать Михаила вовсе прощена, то Головины увеличили приданное и сговорились о свадьбе быстро.
Пока Михаил более чем оправдывал кредит доверия, отдавая его в срок, пусть пока и без процентов. Правы были предки, когда превозносили военные таланты Михаила Васильевича. Только и мне нужно проработать идеологическую линию, где не Скопин будет творцом побед, а «под чутким руководством» и «следуя генеральной линии партии… государя». Нужен Руси свой великий полководец, но идеологически, как и реально, я должен быть недосягаемым. А для этого хорошо бы улучшить экономику.
– Полевых пушек мало, – пожаловался воевода.
Я не стал ему указывать на то, что по нашим сведениям, только русских пушек вдвое больше, чем у поляков. И разрыв окажется еще большим, если прибавить полевую артиллерию шведов, при том в расчет не берутся крепостные орудия ни Смоленска, ни Брянска, даже Псков не сильно «ограбили» на артиллерию.
