Пинск
22 марта 1607 года
Микеланджело ди Кораваджо стоял на обрыве и смотрел на мерно текущую реку Пину. В этом месте речка становилась вполне полноводной, так как рядом втекала в другую реку – Припять, а та уже в Днепр. Итальянец же искренне принял Пину за прославленный Днепр и удивлялся, почему об этой реке так много разговоров – всего-то шагов двести тридцать два. Художник, очень чутко видящий перспективу, точно определял ширину реки. Что же будет с Караваджо, когда он увидит Днепр, да еще и в разливе!
Но вопрос, который остро стоял перед художником – не то, когда он увидит Днепр, а увидит ли вообще что-нибудь, или его жизнь прервется в этом городке, где, оказывается, так много клятых иезуитов. А ему было еще более обидно заканчивать свой путь именно здесь, после такой тяжелой и морозной дороги. Привыкший к теплу, Микеланджело столько пришлось натерпеться при зимних переходах из Праги до Кракова, потом до Брест-Литовска и вот, до Пинска, что он возненавидел снег и метель и хотел свою ненависть к этим явлениям природы запечатлеть на холсте.
Когда Караваджо прибыл в Прагу, он был удивлен: никто его не трогал, католики проходили мимо, как будто до них и не дошла воля папы, как и заказ на убийство Микеланджело. В какой-то момент, Караваджо дал слабину и даже начал писать новую картину, уже отказываясь хоть куда бежать. Зачем, если и в Праге победил здравый смысл и до художника никому нет дела? А он, допишет свою картину и подарит ее королю Рудольфу, тогда и вовсе вновь войдет в фавор.
Русские пытались убедить творца быстрее уезжать, но творческий человек был себе на уме. Две недели… всего четырнадцать дней длилось спокойствие Караваджо, основанное на убежденности, что в Праге воли папы нет.
А после появились люди, что стали интересоваться художником. Ночью, чуть ли не в портках, Караваджо пришел в русский дом. Ему пришлось убить одного человека, который, скорее всего, прибыл зарезать художника и проник в трактир.
Тогда и началось путешествие, в ходе которого Караваджо сотни раз проклинал и свое решение уехать в Россию и тот день, когда он прирезал сынка папского сутенера. Холод, мороз, мороз и холод – вот два чередующихся слова, которые не выходили из головы теплолюбивого итальянца. И казалось, что уже скоро чуть потеплеет, в планах было зафрахтовать речной корабль и уже по реке добраться до России, но время шло, а они проделали лишь половину пути. В Пинске такая возможность появилась, нашелся торговец, который за весьма умеренные деньги был готов доставить русских по рекам в Чернигов.
Тут бы задуматься, отчего торговец так мало берет серебра, да столь сговорчив и готов, вместо того, чтобы заниматься своим непосредственным делом, торговлей, везти московитов на их родину. Это на Западе Речи Посполитой мало знали о том, что готовится война, тут, в Литве о предстоящем противостоянии знали все, тем более, что часть польско-литовского войска располагалось поблизости. Торговец заявил иезуитам о странных русских, представителей ордена в Пинске хватало, так как уже как полвека тут работал иезуитский коллегиум.
Когда стало ясно, что литовский город может стать западней, десять русских, а так же восемь мастеров и один итальянский художник попытались сбежать. Маршрут не был рассчитан на то, что Речь Посполитая и Российская империя практически в состоянии войны. Нет альтернативных путей в Россию, если только через море, но этот вариант Тимофею Листову, одному из ответственных за доставку мастеров из Праги, показался более затратным, да и было указание действовать максимально тайно и выбирать разные маршруты, чтобы в раз не перекрыли источник работников для будущей русской промышленности.
– Что вы решили, сеньор Караваджо? – Петр Скарга прервал любование рекой, обращаясь к художнику на итальянском языке.
– Я не буду служить папе! Он объявил меня вне закона, вы уже знаете об этом. Так что делайте что должно. Тут красивое место, чтобы умереть, хоть итальянские пейзажи мне нравятся больше, – ершился Караваджо.
– Из-за вас умрут все эти люди, – сказал иезуит и состроил страдальческое лицо, как будто ему, действительно, жаль московитов и мастеров.
– Они мне не родня! – выкрикнул экспрессивный художник.
– Всего-то вам нужно рассказывать нам, что происходит в семье русского царя. Вы же по любому будете приближены к Диметриусу. Нам стало известно, что царь московитов очень хотел именно вас пригласить. Уж не знаю, где Димитриус мог видеть ваши работы, что так воспылал любовью к убийце, – иезуит изобразил улыбку. – Вы спокойно доберетесь до России, умрут только ваши сопровождающие, так как между нашими странами – война.
– А вообще ваш орден может обходиться без смертей? – уже не столь эмоционально, несколько задумчиво, спросил Караваджо.
– Увы, во имя истинной церкви, мы, те, кто готов на все. Что касается московитов, то их участь предрешена. В вашей же воле спасти иных еретиков, что едут в Россию работать, иначе… костер, – Скарга покачал головой. – Ох, сеньор Караваджо, и выбрали же вы себе компанию для путешествий! Ортодоксы и еретики, лишь вы один истинной веры и должны послужить Господу Богу.
Караваждо хотел выкрикнуть, что в последнее время стал понимать тех еретиков, которые отринули от папы. Если так смердит в Ватикане, то где остается место для веры, искренней веры! Нет, художник не собирался менять веру, он надеялся, что есть еще праведные церковники, тот же монсеньор Коллона, пусть и не без греха, но человек более иных, честный.
Микеланджело устал бегать, скрываться. Его ломало от того, что он уже три месяца не берут кисти в руки и не имеет нормальной обстановки для того, чтобы творить. Хотело спокойствия, хотелось писать. Но как же противно было служить церкви по принуждению.
– Да поймите же! Вы можете спасти жизни! Только от вас и зависит то, доберутся ли еретики до Московии! Нам не с руки усиливать своего врага мастерами и они должны были умереть, но тогда и вы, будучи слишком впечатлительным человеком, предпочтете смерть. Так что спасайте жизни. Вы же христианин! – взывал иезуит. – Но учтите, что руки наши длинные и просто так отказаться от своих слов не получится. Смерть! За предательство смерть и не только ваша, но и тех людей, что будут рядом.
– Я согласен… – через некоторое время, обреченно сказал художник.
Петр Скарга кивнул и пошел в сторону коллегиума, где у него был временный кабинет. Иезуиту пришлось совершить невозможное, и в очень быстрое время, по размякшим дорогам, добраться до Пинска из Лиды. И не зря. Осталось только продумать легенду, почему все русские умерли, а Тимофей Листов остался жить.
Этот человек, русский дворянин, «весьма благосклонно» принял предложение работать на Орден Иезуитов. Резентуру в Московии нужно наращивать и даже такой человек, как Листов, может пригодиться в дальнейшем.
*……………..*…………..*
Сольвычегорск
1 апреля 1607 года
Максим Яковлевич Строгонов собирал всех родичей. После того, как он с крайне спорным результатом съездил к государю, нужно было многое переосмыслить, а с чем-то и смериться, как с неизбежным. Умом Максим Яковлевич понимал, что ситуация не так, чтобы и катастрофичная, но вот сердце требовало чуть ли не отмщение за то малодушие, что испытал старший из Строгоновых в Москве.
Крайне сложно воспринимать, что ты «всего лишь…», если у себя дома ты «всемогущ». Нет никого ни в Великой Перми, ни на Каме, ни за Камнем, кто бы не поклонился Строгонову. Не оставалось тех, кто не куплен или кто не работает на благо рода Строгоновых тут, вдали от стольного града. Сам Максим Яковлевич решал, сколько заплатить Москве, чтобы из нее не прилетели назойливые мухи и не портили настроение. Налоги – дело добровольное и Строгоновы считали, что и так облагодетельствовали всех тех, кто усаживался на царский стул.
И тут такая пощечина…
– Что делать будем? – спросил Максим Яковлевич.
– Ты вопрашаешь? А не разумеешь, что это все, конец нашему спокойствию и нашим прибылям? Отчего не поддержали Шуйского, когда это было можно? – в сердцах бросил Никита Григорьевич Строгонов.
– Ты успокойся! – прикрикнул Максим Яковлевич. – Что предлагаешь? Отложиться? Коли есть решения, так обскажи их, обсудим. А, нет, так и неча голос повышать!
Наступила пауза, все обдумывали расклады. Когда ехали в Сольвычегорск, то и Никита Григорьевич и братья Андрей и Петр Семеновичи были настроены решительно, вплоть до сопротивления. Но, чем больше думали о последствия, тем больше смирялись. Силовой вариант был безнадежен в средней перспективе, хотя власть на время можно взять не только во владениях Строгоновых, но и в Мангазеи.
– Нет! Не выдюжим! – констатировал двадцати шести летний Андрей Семенович Строгонов.
Его младший брат Петр Семенович кивнул в знак солидарности с братом. После подумал и насупился. Привык Петр соглашаться с братом, который был старше его только на три года. Но сейчас самый молодой из присутствующих на семейном совете, Строгонов, был более остальных воинственным. Молодость – она скупа на компромиссы!
– Вы что с ума съехали? Раздумываете еще? Воевать с Москвой? С этим царем? Я еще хорошо помню Грозного государя. Так этот отцу своему не уступает. Когда я с ним говорил, колени тряслись. А я никогда не был трусом, – Максим Яковлевич ударил кулаком по столу, и все присутствующие почувствовали вибрацию не только по столу, но и во всей комнате.
– Ты, Максимка, не шуми. А нужно нам обсудить все шаги наши, что нельзя делать, того не будем. А, где можно – так в то вложимся всеми силами, и должны быть заодно. Нам Иван Васильевич даровал эти земли, на то есть грамота. Не нынешнему государю ее отменять, – спокойно говорил сорокасемилетний Никита Григорьевич.
– Ты с ним не разговаривал! Хитрый лис! Он сразу зацепился за серебро, мол ведает, что оно у нас есть. Знает он и о том, что на Каме меди много. Пенял за то, что мы медь не плавим. А нам то на что? Дорого и людишек отвлекать от солеварен и с земель, – обращался к своему двоюродному брату Максим Яковлевич, глубоко вздохнул и махнул рукой. – А! Что говорить? Думал даже, что кто рассказал о нас государю. Вот же… словно в голову залез.
– И все же осмыслить то, сможем ли отложиться, должно. Мы можем выставить две тысячи войска, камских мужиков вооружить до трех тысяч, пусть с них и дрянные воины, а также нанять казаков. Яицкие казачки в нательных рубахах воюют. Они за серебрушку, хоть против кого пойдут, – увидев, как набирает воздух Максим, чтобы возразить, Никита поспешил объяснить своему растерянному родственнику. – Максим, я токмо считаю, а не говорю, что мы сдюжим. Разумею, что через год пятнадцать-двадцать тысяч московских войск сомнут нас. Но так же еще все понимают, что мы лишимся, коли пойдем под руку Димитрия Ивановича, и серебряного рудника, и торговли с англичанами. А царь узнает, что англичане ходили в Мангозею и там напрямую торг вели в обход казны.
– Он говорил, что мы можем начать все сызнова и заплатить откупное, дабы нас не повели на плаху, – сказал Максим Яковлевич.
– Да, о чем вы толкуете? – выкрикнул самый младший Строганов, Петр Семенович. – У нас серебра более, чем в казне! Согласится с царьком, да через англичан нанять войско, да обучить мужиков, подкупить кого из дворян. Биться нужно!
Какой иной момент эмоциональному Петру Семеновичу дядья поставили бы на вид, что не умеет сдерживаться. Так было раньше, но сегодня сложно было бы требовать спокойствия, когда вся выстроенная кровью и потом, обманом, предательством, империя Строгановых перестает быть семейным делом, но становится лишь частью государства.
– Что Нащекины, Булгаковы? Они будут с нами, коли что? – спросил Андрей Семенович Строганов.
– У нас много чего есть на рода и Нащекиных и Булгаковых, даже на этого… что строит из себя честного… Жеребцова, и то, как они воровали из казны, торгуя с англичанами, и то, что брали ясака более, чем докладывали в Москву. Да, и посмотреть терема, что выстроили в Мангазее, так и не понять, где бояре живут: в Москве, али в строящейся Мангазее, – говорил Максим Яковлевич.
– Нет, ни Нащекины, ни Федор Юрьевич Булгаков не пойдут супротив царя. Они послали Данилу Жеребцова на помощь царю, а с ним две тысячи воинов, – сказал Никита Григорьевич, который уже сам отрекся от идеи как-либо сопротивляться Государю. – Это поддержка, как они рассчитывают, смилостивит царя и они останутся в Мангазее воеводствовать, да ясак собирать.
– Все читали грамоту от Государя-императора? – спросил Максим Яковлевич, специально называя титул Дмитрия Ивановича, чтобы в очередной раз показать свое отношение к возможности сопротивления центральной власти.
Все Строгановы прекрасно знали, до каждой буквы, о чем именно говорилось в государевой грамоте, которую привез Максим Яковлевич. То, что там написано, конечно, не нравилось уже проникшимся свободой и вольницей Строгановым. Но, о подобном Аникей Федорович Строганов, создатель торговой и промышленной мощи рода, мог только мечтать.
По сути, те земли, которые были даны по грамоте Иваном Грозным, сохраняются за родом. Как и соледобыча. Хотя могут появиться конкуренты. Проблемой может стать река Кама, точнее земля вокруг ее. Ранее Строгоновы отписывали, что у реки не живет ни одного человека, от того и просили ее в свои владения [Строгоновы солгали Федору Ивановичу, утверждая, что по Каме нет людей вообще]. Если обнаружится, что была ложь…
Но, вот, что еще не нравилось Строгановым, так это необходимость начинать серьезнейшую работу и ставить медеплавильные и железоделательные заводы. И это был ультиматум от царя. Причем, государь вполне четко указывал на то, что в верхней Каме есть медь, а также имеются железные руды. Государь даже обещал прислать зодчих, которые построят домны для лучшей выплавки чугуна и железа. Но это же целый пласт работы, которой нужно плотно заниматься. И работа эта сложнее в разы, чем торговать в обход державы с англичанами, добывать серебро, или просто не пересылать весь собранный ясак в Москву
– Так, что, , дядья, с повинной предлагаете идти? – не сдержался Петр Строганов и даже презрительно осмотрел присутствующих.
Молчание брата Андрея было расценено Петром Семеновичем как предательство. Встав из-за стола, Петр сделал несколько быстрых решительных шагов в сторону выхода.
– А ну охолони! – выкрикнул Максим Яковлевич.
Петр остановился, тяжело дыша. Слезы стекали по лицу молодого мужчины.
– Брат, сядь на место! – попросил Андрей Семенович.
Вытерев лицо рукавом кафтана, Петр сел на место, потупив взор, и больше ничего не говорил. Кровь бурлила, но и Петр нервничал более от бессилия, что либо сделать.
Главным источником сверхприбыли Петра и Андрея Семеновичей был как раз-таки серебряный рудник. И, расставшись с ним, братья теряли большие деньги. А еще потеря поместий в Вологде, усадеб в Москве. Это все очень не нравилось Петру, воспитанному в духе вседозволенности. Строгановы в Перми на Каме и еще в ряде земель были полными хозяевами, и уже более сорока лет делали здесь все, что считали нужным. И даже Иван Грозный не трогал Строгановых.
– Предлагаю обсудить те придумки, что передал Государь, – перевел тему Максим Яковлевич.
– Ты про то, кабы добывать соль трубой деревянной, втыкая ее в землю, – усмехнулся Никита Григорьевич.
– Да, и про то, что государь просит на севере от Нижнего Новгорода в четырехстах верстах посмотреть соли, что можно шахтой добывать [Белбажское соляное месторождение, главный герой не знает, что залегание солей там на 150-200 метров и добывать сложно], – ответил Максим.
– Мало нам соли? Бери, да выпаривай, – словно обиженный ребенок, пробурчал Петр Семенович Строгонов.
– Никитка, а рудозавцы твои, те англичане, живы еще? – спросил Максим Яковлевич, не обращая внимание на бурчание племянника.
Никита Григорьевич засмеялся. Нет уже никаких англичан. Джон стал Иваном, а Уильям – Ильей. И боле русских, чем бывшие англичане, сложно было найти в имениях Никиты Григорьевича. Это были уже православные люди, любящие баню, филигранно матерящиеся, и непрерывно осеняющие себя крестом порой по десять раз за минуту. Бранное слово грешно, но говорить без поганых слов эти русские англичане не могут, а потому и крестятся так часто.
– Гляди сюда, – сказал Максим, достал из сумы на поясе бумагу и развернул ее.
– Это та карта, на которой Государь помечал места, где искать руды? – спросил Андрей Семенович.
Для него найти серебро или золото становилось навязчивой идеей. Если Строгоновы теряют серебряный рудник, то при нахождении новых месторождений, государь предлагал брать разработчику до сорока долей себе. Вот и можно было поправить пошатнувшееся финансовое положение.
– Ох, и как же ж мне, англичанину-Мерику, объяснить, как бы более не плавали они в Мангазею, – вздохнул Максим Яковлевич, двигая карту, составленную Государем, своим родичам.
Он-то, пока ехал в Сольвычегорск, так изучил каждый уголок карты, что ты хоть ночью его разбуди, нарисует ее не хуже, чем оригинал.
– Поторопимся, братья, а то иные все разведают, да заводы поставят! – сказал Никита Григорьевич.
Никто не стал возражать, так как поиск неизвестного, да еще с указаниями, где это неизвестное – интересное занятие, если от того еще и прибыль серьезная пойти может. Что-то просыпалось внутри Строгановых, какой-то огонек, что заставлял их предков срываться с мест и идти вглубь лесов и гор, когда они создавали промышленную империю. Расслабились ранее деятельные промышленники, почивали на лаврах былых заслуг, пользовались награбленным, как и честно заработанным, несметным богатством, при этом даже не исследуя земли, которые взяли под свой контроль, не то, что идти дальше. Они еще неоднократно будут и ругать царя, и прикидывать расклады, где и как можно будет урвать себе кусок от того, что принадлежит государству.
Но заводам быть! Поискам железа и других металлов также быть!
Глава 3
Глава 3
Архангельск
3 апреля 1606 года
Лорд Мерик стоял на палубе корабля и смотрел на водную гладь бескрайнего моря. Еще вчера была большая волна и капитан запрещал кому бы то ни было находиться на палубе, сегодня же ветер утих. Английский посол в России был преисполнен энтузиазмом и служебным рвением. Ему удалось не во всем, но во многом убедить своего короля, привезти из Англии большую часть заказанного русским царем, ну и людей. Если государь выполнит обещанное и заплатит за каждого специалиста столько серебра, как было уговорено, то Мерик неплохо увеличит собственный капитал.
Нельзя сказать, что король Яков I, вдруг, воспылал идеей сотрудничества с Московией. Вообще, к кому и может воспылать английский король, так к новому смазливому фавориту. Но Мерик был принят при дворе и даже обласкан рыцарским званием. Послу приставка «сэр» перед именем стоила немало русских соболей, пришедших по вкусу новому любовнику короля. Но, как только Мерик стал рыцарем, он моментально превратился в политическую фигуру и некоторые лорды решили, по крайней мере, выслушать посла и главного английского торгового агента в Москве. И более действенными были встречи с разного рода торговцами и производителями шерсти. Многие заинтересовались русским направлением, но пока осторожно, боясь за свои капиталы.
В Англии хватало проблем и Россия, хоть и оставалась интересным вектором торговых отношений, но по серьезному, вкладываться в англо-русские отношения никто не спешил. «Королеве» было некогда – у него-нее новый симпатичный фаворит [в Англии бытовала поговорка: Елизавета была королем, а Яков был королевой]. Вообще Яков оказывался монархом сильно слабее предшественницы, несмотря на то, что многие люди, которые руководили страной еще при Елизавете, сохранили свое влияние.
Вместе с тем, королю хватило сообразительности и ума определить некоторые выгоды от торговли с Россией. Но Яков просто открестился участвовать в принятии решений, а наделил Джона Мерика полнотой власти. Хочешь помочь русским в строительстве флота? Помогай, только денег из казны на это не дадут, кроме того, нельзя привлекать рабочих с королевских верфей, как и забирать специалистов с королевских мануфактур. Так что вроде бы и разрешили делать что угодно, на деле, Мерик был сильно скован в ресурсах.
Полномочный посол вложил в дело все свои накопления и очень надеялся, что уже к следующему году сильно отобьет вложения. Он-то видел, что Россия – огромный рынок.
– Капитан! А это что за корабли стоят на нашей пристани? – спросил Мерик, не веря тому, что видит.
– Нидерланды, сэр! – с видам мудреца отвечал капитан корабля.
Вопрос от Мерика был лишним. Он прекрасно понимал, чей именно флаг развивается на трех кораблях. Вопрос прозвучал только, как проявление раздражительности.
– Вы же говорили, капитан, что выход в море раньше, чем это сделали мы, невозможен, что и сейчас сохраняется угроза оледенения. Так как получилось, что голландцы нас опередили? – спросили Мерик.
Он был готов прибыть в Архангельск значительно раньше, но капитаны трех кораблей в один голос кричали, то нельзя ходить в феврале-марте в северных морях. И дело было больше в штормах.
– Рисковали больше допустимого, – растерянно отвечал капитан.
Джон Мерик поморщился. И раньше голландцы имели свои представительства в Москве, но эпизодически, а после начала голода в Московском царстве, ни одно судно из Голландии не отправлялось в Россию, по крайней мере, официально. Может и были какие-то контрабандисты, но Мерику об том не докладывали. И тут сразу три голландских корабля…
– Простите, сэр, голландские корабли пришвартовались только день назад и завтра должны были отойти… я не мог предположить, что вы прибудете… – оправдывался явно испуганный ситуацией Уильям Бекет – приказчик в филиале Московской Торговой компании в Архангельске.
Мужчина, видимо, захотел подзаработать и предложил и причалы, которые были оборудованы англичанами летом прошлого года, даже склады, чтобы там голландцы разместили свои товары.
На самом деле, голландские корабли не были собственно голландскими, их зафрахтовал Иохим Гумберт с многочисленными товарами и, что главное, людьми. Практичные голландцы не видели смысла ехать в Россию, все усилия Нидерландов, той ее части, что смогла скинуть ярмо испанского владычества, сейчас направлены на то, чтобы теснить Испанию и Португалию на морских торговых путях. Нет свободных кораблей у Голландии, ибо потери на морях колоссальные, но деньги и некоторое любопытство делает свое дело и вот три голландских корабля в Архангельске.
– Так товар, получается, русских? Не голландцев? – спросил Мерик, решая, как именно наказывать своего приказчика за такое своеволие.
– Не могу Вам лгать, потому скажу, как есть, голландцы привезли на продажу некоторые товары, но они уже строят свой склад и завтра заберут свое, – сказал Уильям и опустил голову, предвкушая, что сейчас обрушится наказание.
– Отправишься с одним кораблем в Мангазею, причем скоро, осмотришься там, может и попрошу царя, чтобы дозволил открыть официальное наше представительство в этом далёком и морозном городе, – сказал Мерик и насладился, как Бекет чуть не расплакался.
