– От того, чтобы поберечь тебя. Лекари говорили тебе, что больше половины баб помирают если не при родах, то от истощения от частых беременностей? – уже и я повысил голос. – И я так решаю! Детей беречь нужно родившихся, а не рожать каждый год и уповать на волю Господа. От того так же и дети мрут, что матери больные.
– Тогда то, что мы делаем – блуд! – выкрикнула Ксения и резко встала из-за стола. – Я по-твоему блудница? А еще девок стало много в Кремле, да приставил ко мне молодых невест, что все под стать твоему вкусу? Молодые…
Разъяренной фурией Ксения вышла из столовой.
А что, бывает так, чтобы в семье не было ссор и оба супруга всегда относились друг к другу адекватно? Может и есть у кого, но я об этом не знаю. И мы иногда ругаемся. Зато потом… как же сладостно и страстно миримся!
Подарить что ли цветов жене? Нет, она их ненавидит. Территория Кремля усеяна тюльпанами и розами настолько, что пестрит в глазах и подарить букет, условно, сорванный с клумбы – не лучший вариант. Но я знаю, что можно было бы подарить Ксении – колье. Я выкупил у одного персидского купчины очень интересные рубины, которые обошлись в большие деньги.
Ну и в Москве поселился один армянин-ювелир, ему и закажу, а то, как я узнавал, нет у мастера хороших заказов. Пока нет, думаю ему же заказать первые в истории России награды: ордена и медали. Пусть переоборудует свою мастерскую в мануфактуру.
Переселению армян шах Аббас особо не препятствует. И это отличный знак. Вот что делают победы на полях сражений! Тебя сразу начинают уважать, думать, что поиметь с такого дерзкого и кусачего соседа. Кроме того, есть сведения, что персы уже отправили свое посольство, и оно точно вышло из Астрахани в направлении Казани и Нижнего Новгорода. А еще недавно я всерьез думал, что Аббас рискнет и пойдет на Астрахань.
Отношения с Ксенией сегодня не должны застить разум. Она отойдет. Это послеродовая депрессия, помноженная на слом мировоззрения традиционного воспитания. Как же так, проявлять активность в постели, да еще и получать удовольствие? Соитие же нужно только лишь для зачатия детей! И ведь сама же будет ждать меня сегодня ночью у себя, станет изводиться, надумывать абы что. На утро станет расспрашивать у той же Фроси, не был ли я с кем ночью. Вот возьму, да и побуду! Чтобы знала! Или это все же мысли не взрослого человека? А кто в отношениях с женщиной всегда рассудительный? То-то! Рациональный отношения это, по-моему, оксюморон.
– Что, Лука Мартынович, – обратился я к своему помощнику. – Есть ли какие сведения о Яне Сапеге?
– Да, государь, имеются. Ему дали пострелять с новой пищали Митрофана Лютова. Посол остался весьма задумчив. Ну а после того, как его сопроводили к пушечный приказ, расстроился, – докладывал Лука.
Жаль, очень жаль, что пищаль Лютова, а на самом деле, детище большого коллектива с привлечением даже ювелира, пока не может поступить в массовое производство. Нет ни культуры производства, технологии не освоены. Сделать дюжину, ну пусть двадцать, ружей в месяц – пока это самое большее, на что я могу рассчитывать.
Да, обучаются ученики, скоро рассчитываю на не менее ста оружейников. При этом в Туле и так были те самые мастера, чинившие, иногда и справляющие пищали. Но проблема была еще в том, что каждый мастер крайне неохотно шел на сотрудничество, охраняя свои секреты. Понять можно – это их хлеб. Но для общего дела должны работать все. Крайне не хотелось мне закупать втридорога оружие у голландцев.
Для организации производства, в Тулу, я направлял Ивана Макаровича Маслова. Этот наставник, казалось, умеет и знает все, что только может знать человек в этом времени. Однако, пока о массовом производстве стоит только предполагать. Готов проект оружейных мануфактур, В которых будут целые цеха: по производству ложе, стволов, штыков, замков, ну и сборочный цех. Подобное разделение должно выводить, по сути завод, на проектные мощности в сто пятьдесят-двести ружей в месяц. Но… станки… то, что я помнил и может быть создано в этом времени, уже работает, то же ложе будет точиться на столярном станке с ножным приводом. А использоваться будут более легкие и прочные породы: орех и бук. И то и другое дерево хорошо произрастает на севере Османской империи и их продажа, через контрабанду, вполне вероятна. Ну а одно дерево – это уже дюжина лож.
Но проект, проектом, а пока он не реализован, придется идти по экстенсивному пути через увеличение количества мастеров, которых будут обучать те, кто уже производит новые пищали.
Главное, что было модернизировано в ружьях – замок и уменьшение веса оружия, прежде всего для того, чтобы иметь возможность использовать штыковой бой. Сложно орудовать ружьем в ближнем бою, если вес оружия семь кило и более. Может для человека сильно физически развитого и можно осилить штыковую атаку такими карамультуками, но подобных силачей было мало. Так что уменьшили вес ружья до чуть менее четырех килограммов, если говорить мерами будущего, которые никак не хотят использовать современные мне мастера. Ювелир Акоп Микосян смог поучаствовать не только в создании устойчивой конструкции ударного замка, но, не без моей подсказки, создал крепление для штыка таким образом, что с примкнутым штыком можно было и стрелять. Заряжать ружья с примкнутыми штыками крайне неудобно и травма опасно, но стрелять можно.
Что касается ударного замка, то, к сожалению, он пока кремнево-ударный, что обусловило многие осечки, примерно двадцать на сто выстрелов, а так же быстрый износ огнива, скорое загрязнение нагаром затравочного отверстия. Так же порох нужно было часто менять, так как отсыревал. Но… это был уже большой шаг вперед.
Разумеется, мне, как офицеру, было известно, что такое капсюль. Я даже знал, что прежде в ударно-капсюльном замке использовалась гремучая ртуть. Но вот чего во мне нет, так склонности к химии. Знаю, что и тут нужна азотная кислота, вывести которую не знаю как. Знал бы, так и о бездымном порохе подумал. Я даже некогда лишь фрагментарно знал основы взрывного дела. Как заложить взрывчатку, рассчитать ее количество, это получалось всегда, но как вывести тринитротолуол, не знал. Может еще взрывчатку на основе марганца и пороха мог бы сладить, но марганца тут, вроде бы, не знают.
Между тем, я посчитал, что инновации в оружии должны идти эволюционным путем, схожим с тем, какой был в иной реальности, может только с частичной корреляцией. Придем и к капсюлю, но позже. Есть еще опасность, что с нашим, пока не сильно развитым, образованием, как и профессионализмом, мы рискуем очень быстро оказаться далеко позади европейской военной мысли, основанной на новом вооружении. Как тогда пойдет дело? Мне, к примеру, нужна Тридцатилетняя война, в которой чуточку, но я собираюсь поучаствовать.
Так что с новым вооружением нужно быть осторожнее. Лучше вначале подождать и создать систему производства на не столь революционном оружии. Ну а после иметь в кармане и другие козыри, вынимать которые следует по мере развития политической ситуации. Хотя… гранаты нужно было бы продумать.
– Можно приглашать, государь? – спросил меня Лука, вытаскивая из отрешенных размышлений.
– А сколь долго Сапега сидит у императорского зала? – спросил я.
– Более часа! – ответил Лука, который прибыл неделю назад с поездки по моим личным земельным угодьям и я его сразу же взял в оборот.
Хорош он, как секретарь. Мне бы клонировать его, да еще умника и бывшего алкоголика, Ивана Маслова, Пожарского можно, хорошо работает… оказывается, не так и мало у меня исполнителей, которые могут решать поставленные задачи. Скопина еще… нет его не надо, чтобы от клона не получить конкурента в борьбе за трон.
– Давай! Но сперва путь Семен Васильевич Головин зайдет и патриарх, – сказал я и, когда Лука удалился, добавил. – А то еще не понятно, кто кого мурыжит. Я же тоже сижу и жду встречи.
– Ваше императорское величество! – с ходу ошарашил меня Ян Сапега.
Это как у них пригорело, что ко мне так обращается официальный польский посол?
– Твое приветствие, посол… это признание Речью Посполитой Россию империей? – задал я уточняющий вопрос.
В это время три писаря писали на гербовой бумаге грифельными карандашами. Это еще одно изобретение, которые имеется практически в единичном исполнении. Казалось, чего там сложного? Выточить деревяшку и спрятать внутри грифель. Но… а где взять грифель? В России его не было, либо пока не нашли залежи, а в Германии были. Так что купили там, не много и за дорого. Но для использования в царской канцелярии пока хватает. Хотелось бы для продажи. Тут я решил продумать ситуацию с производством карандашей в Германии. Пусть есть риски, тем более в преддверии Тридцатилетней войны, но производства можно же быстро вывезти, как только в Праге начнут выкидывать имперских чиновников из окон в гуано.
А еще может быть интересный подход с работой карандашами, когда некоторые пункты договора или разговора можно подтереть. Нет, каучука у меня нет, хотя и дал задание найти хоть немного сока гевеи. Но есть хлебные стерки. Они пусть и мало эффективны, но кое-как стирают грифель [до появления резиновых ластиков хлебные стерки, действительно использовались даже в середине XIX века]. Грязно стирает, но и чернила часто размазываются, так что погрешности имеются, но не критические. Нужно все-таки попробовать сварить одуванчики, хотя бы для ластиков.
Вот напишем стенограмму переговоров с Сапегой, он поставит подпись и свою печать. А мы проанализируем, может и найдем что-то, что можно в нашу пользу подтереть и переписать. Писари-то наши, подчерки не будут меняться. А после предъявить бумаги, на которых будет личная печать Яна Сапеги. Так и утопить можно вероятного будущего канцлера, да и вплоть до того, чтобы завербовать.
– Это мое обращение, государь-император, дабы выказать личное почтение к вам, – поспешил оправдаться посол.
Ну от Польши я жду признания России, как империи, в последнюю очередь. Это государство само еще недавно претендовало на «имперскость» и могло бы у них и выйти. Но… война поляками проиграна, их экспансия не состоялась.
– Зачем ты тут, посол? Сообщить, что Сейм принял мирный договор? – спросил я.
– Нет, государь-император, меня послал мой король по прошению Сейма. Мы не можем пойти на те условия, что были вами выдвинуты, – Сапега развел руками, типа «я-то только за мир, но что поделать, если таких, как я мало».
– Мне готовить объявление войны? Это удобно, ты же здесь, вот и вручу! – я состроил зловещее выражение лица.
– Не для того, я здесь, ваше величество, а чтобы условия нашего мирного сосуществования был приемлем для России и для Речи Посполитой, – Сапега не впечатлился моим грозным видом.
Тертый калач, этот Сапега. Да и род этот сейчас входит в такую силу, что может оставить всех позади [так произошло в РИ с середины века]. И тогда что? Правильно, Сапегам это не спустят и начнется противостояние. Радзивиллы пусть и лишились немалого от противостояния с Россией, но все еще имеют некоторое количество войск. Ходкевичи вот, совсем ослабли. Острожские так же, от чего-то не особо в силе, да и они потеряли немало после краха проекта «Лжедмитрий».
Вишневецкие больше должны быть заняты югом, так как запорожские казаки недовольны резким сокращением реестра после русско-польской войны прошлого года. И этот момент нами упущен. Сюжет с тем, как унижали и чуть не убили, атамана Карелу, возымел свои последствия. Донцы с запорожцами рассорились. Противоречия между казаками усугубились тем, что одни участвовали в войне на стороне короля, ну а иные, сражались за меня, хотя большинство казаков были задействованы на специальных операциях, к примеру в Риге. Но с казаками, что за днепровскими порогами, проводится работа. Сагайдачный рвется к власти и ищет любой поддержки своим устремлениям.
– Ясновельможный пан, вот в толк не возьму я: отчего польская шляхта считает, что она может влиять своими криками на Сейме и на мое решение? Чтобы менять договор, нужны основания, да и те условия, которые можно менять. Я такого не вижу. Киев мы и так взяли, Велиж – это вопрос чести, его Баторий забрал после последней войны, вот и возвернули. Вы предлагаете Мстиславль? Добрый город, но зачем он нам, что там такого? Ничего. Могилев? Так и он не особоливо поможет. Этот город живет за счет торговли с литовскими городами, сложно будет менять торговые пути…А еще нет в России Магдебургского права, потому могилевские мещане будут недовольны переходом под мою руку. Что тогда? – задавал я вопросы, ожидая поддержки своей свиты.
Ранее я своим боярами говорил о том, как важно «давить толпой» на любых послов. Там слово, после подхватывает другой, третий – это все ложиться сильным грузом на того, кого нужно продавить. Сейчас же только я и разговаривал, хотя разрешал встревать в разговор и иным.
– Если я чего доброго для Речи Посполитой добьюсь, то быть мне канцлером и тогда многое решать можно. Я и Радзивиллов и иных за пояс заткну. Есть у Сапег свое войско, земли, нужно малое – политический успех, – выложил истинную причину своего посольства Ян Сапега.
Вот тут я поверил сразу. Наверняка, Сапега сам стал инициатором переговоров, которые бесполезны и не нужны.
– Государь, а я против переговоров! – вдруг, пробасил патриарх. – Православных в Польше, да и в Литве, притесняют, униятство придумали под шепот Лукавого. Не токмо Киев нужен. У нас много войск. Пришли полки с Востока, кочевники, как башкиры, так и калмыки, готовы дать более пятнадцати тысяч воинов, кассимовцы выставят семь тысяч. Для чего мы три сотни пушек отлили? Не на колокола храмовые идет вся бронза, но на пушки. Войском в сто тысяч мы сомнем Литву и Корону за одно лето! И примем православных под крыло свое!
Зря я грешил на молчаливых соучастников спектакля, а с Гермогеном нужно быть еще более осмотрительным. Так сыграть! Может и со мной он периодически исполняет роли?
Сапега проникся. Одно дело, если бы угрозы прозвучали от меня, то это ожидаемо. Но тут церковник говорит о сотне тысяч воинов, пока только мифических трех сотнях полевых пушек. Ну а про пятнадцать тысяч кочевников на нашей стороне, да еще и семь тысяч кассимовцев?.. А ведь уже эти цифры должны сильно пугать поляков. Стотысячная армия, да та, что только что била поляков, с огромным количеством пушек и кавалерии… Да было бы так, можно думать, чтобы брать под свое крыло многим больше, чем я требую, и даже не важно, что проглотить такой кусок будет для России крайне сложно.
– Владыко! – демонстративно грозно я прикрикнул на патриарха.
Я подхватил игру и теперь всем своим видом показываю, что Гермоген только что разболтал государственную тайну.
– Стоит ли мне понимать, что Российская империя собирается объявить войну Речи Посполитой? – собравшись с духом, стараясь, не особо успешно, не показывать своего удивления, говорил польский посол.
– Я могу не объявлять войну, а продолжить ту, которую вы же и развязали. Мира так и нет, несмотря на то, что я договорился с королем, – я задумался. – Вот что… вы же можете предотвратить войну? И тем самым заработать себе авторитет. Подождите месяц в Москве…
– Ваше величество, вы начнете боевые действия? – с явным испугом спросил будущий канцлер.
– Я такого не говорил. Но скажу иное – мы готовы обсудить уменьшение выплат с Речи Посполитой. И это так же будет вашим успехом на переговорах. Сто тысяч… и не торгуйтесь, меньше никак. Вместо тысячи коней, согласен на пять сотен, – сказал я и сделал вид, что мне остальное не интересно.
Я настолько смирился с тем, что Киев уже у меня в державе, что торговаться по его статусу не предполагал. Можно, конечно вывести из этого города все и вся и тогда Киев – лишь место на берегу Днепра. Но я считал необходимым контролировать важную, некогда, торговую артерию.
Кроме того, для дальнейших планов, да и в угоду стратегии развития России, нужно уменьшать логистическое плечо к Крыму. В чем была проблема похода Голицына во времена правления Софии в той истории, которая уже пошла иным путем? Большое расстояние коммуникаций. Войско просто бросили без постоянного обеспечения, а это погибель в полноценной войне, если только не быстрый набег. А как набегать пехотой и артиллерией? Вот и были заведомо убийственными решения по захвату Крыма до времен Екатерины Великой, когда на Днепре, да и не только, уже существовал ряд городов для обеспечения армий Румянцева и Потемкина.
Что же касается поляков, то, да – есть некоторый просчет. Были надежды на то, что договорившись с Сигизмундом, я уже закончил войну. Но сейчас стало очевидным, что нужна еще одна акция, если не устрашения, то «убеждения» и вразумления поляков. Громче всех в Сейме кричит креатура Вишневецких. Это и понятно, так как русский Киев – это большая угроза владениям этого рода. Да, ничего, до рождения, действительно, деятельного князя Иеримии Вишневецкого еще… не знаю сколько, но его еще нет. Но а с иными представителями этого рода мы уже имели отношения, ничего впечатляющего я в них не увидел.
Глава 3
Глава 3
Лубны
17 августа 1608 года
Атаманы Болотников и Карела – это гремучая смесь для врагов. Люди, дополняющие друг друга. Тем более, когда один, Болотников, посчитал себя обделенным участием в великих делах, ну а второй, сильно обозлен на запорожских казаков и тех, кто им покровительствует. Так что, когда поступил наказ государя «пощипать» владения Вишневецких, которые немало помогали запорожцам, Иван Исаевич Болотников направил всю свою нерастраченную энергию на подготовку к такому «пощипыванию». Узнай о то, как рьяно взялись за дело атаманы, государь, попросил бы поумерить аппетиты, чтобы не началась новая война.
Донские казаки, на последнем Казачьем Круге, постановили, что запорожцы зарвались и такое неуважение должно иметь последствия. Карела, раненый и частью изуродованный огнем, чуть не поднял все казачество на войну против запорожцев. Казаки рвались в бой. Они остались на Дону и не участвовали в великих делах: в войне с Польшей и урезонивании ногайцев, от того и томились без славы казацкой. Нашлись все же авторитетные казаки, которые настоятельно посоветовали не убивать всех запорожцев, которые находились или на Дону, или рядом со станицами донских казаков. Но казаки с польских украин прочувствовали, что такое недовольство казаков с русских украин.
Дело в том, что еще недавно, было не понять где какой казак: донец он, или запорожец, может терской. Миграция между казацкими сообществами была массовой. Устраивает запорожский кошевой атаман набег на турку, так и донские отряды примкнут и признают временную власть над собой, того же Сагайдачного. Ну а решили донские казаки пощипать ногаев, так и запорожцы тут как тут. Главное, что определяло казаков были не территориальные принадлежности, или то, с какими государями более всего идут сношения, а вера православная и казацкая воля.
Но ситуация стала меняться в последний год, может, два года. Если ранее казачество все больше занималось грабежами, да покусывало державу, из которой пошло донское казачество, то нынче казаки решают задачи, что ставит перед ними русский государь.
Вот и нынче решили пощипать некоторых несговорчивых польско-литовских магнатов, что так сильно кричат о недопустимости мирного соглашения с Россией. Хитро это – использовать для темных дел казачество. Можно всегда откреститься от казаков.
Кто напал? Казаки? Ай яй яй! Вот же неслуши! Но мы с ними поговорим, чтобы впредь… никогда. Что? Хотите организовать поход против них? На земли Российской империи? Войну развяжите? Неслуши наши, нам их и урезонивать.
Наверное похожие вопросы и ответы могут прозвучать в случае, если будут претензии от Константина Вишневецкого. Но князь не столь глуп, чтобы жаловаться. В Варшаве должно сильно звучать слово малоросских магнатов. А кто их слушать будет, если они не в силах защитить свои земли? При этом и шляхта так же периодически собирается в банды и нападает на русские земли, так что тут все сложно и решающее значение имеет сила и возможность оборониться.
И сейчас Болотников и его приятель Корела смотрели на город, который в землях, что принадлежат роду Вишневецких, играл важную роль, на ряду со Збаражем. Их заметили, и частное войско Константина Вишневецкого выстраивалось для атаки.
Но тот факт, что казаки позволили себя заметить, не говорил о том, что имела место недоработка. Отнюдь. Болотников разработал план, по которому защитники Лубнов должны были увидеть лишь часть войска, что привел Болотников. Нельзя было, чтобы защитники города, а это: конная хоругвь гусар, сотня конных пятигорцев, рота немцев алебардщиков-наемников и рота французских мушкетеров, узнали сколь именно пришло казаков под город. Тут случались разные неприятности, те же запорожские отряды могли походя пограбить. Так что в городе большому отряду казаков не сильно удивились, уже привыкшие к подобному. В том числе и потому окрестности Лубнов были крайне мало заселены [Лубны, как и другие южные территории Вишневецких только при Иеремии стали активно заселяться в том числе и из правобережья Днепра, а пока тут большая часть земель вообще не обрабатывается].
Если бы узнали защитники города, сколь много пришло к ним «гостей», но ни за что не стали бы выходить из города, который не то, чтобы был неприступной крепостью, но ров был, вал имелся, наличествовала и артиллерия. С опорой на город можно было держать оборону долго, настолько, чтобы Болотникову пришлось бы уйти не солоно хлебавши.
– Что скажете, атаманы? – спросил Пимен Хмаров, голова отряда терцев.
– А что тут говорить, Пимен Иванович, как и условились. Тебе начинать, – Болотников ухмыльнулся в преддверии доброй драки, по который уже успел соскучиться.
Отряд Хмарова, насчитывающий четыре сотни конных, должен был ввязаться в бой, но после, в лучших традициях кочевых воинов, бежать, завлекая противника в ловушку.
Не все пошло по плану. Видимо, у противника был весьма толковый военачальник. Три атаки отряда Хмарова были отражены, а те польско-литовские конные, которые устремлялись в погоню, решительно останавливались вражескими командирами. Но неприятель не стал применять тактику от обороны и медленно, но все же приближался к леску, где в нетерпении ожидали своего часа большинство пришлых казаков. Оно и понятно – казацкий отряд, что пришел к Лубнам нужно было изничтожить, тем более, когда сбор урожая был в самом разгаре. Иначе крестьяне могут быть уведены, ну а урожай просто сожжен. Так что гарнизон Лубнов стремился именно что разбить казачий отряд.
– Иван Исаевич, давай уже ударим! – в нетерпении говорил Андрей Тихонович Корела.
– Ну? Еще чуть, атаман, чуточку… – отвечал Болотников.
– Эх! Хлопцы гибнут ни за грош! – сокрушался Корела.
Это так и было – гибли. Каждая атака казачьего отряда Хмарова натыкалась или на выстрелы мушкетеров, или же на пики. Вот только нельзя было говорить, что гибель эта была «ни за грош», каждый шаг гарнизона Лубнов чуть в даль от города – это еще одна доля секунды, из которых складывалось то время, что нужно для окружения всего неприятельского воинства.
– Пора? – через менее чем минуту снова спросил Корела.
– Ты же завсегда был холоден разумом, от чего нынче так печешься? – Болотников с большим интересом смотрел на своего, в данном случае, подчиненного.
Корела замялся, стушевался. И дело было явно не в том, что творилось на поле боя…
– Говори! – потребовал Болотников.
– С Хмаровым сговорился. Дочка у него на выданье, токмо у терских казаков там с этим сложно. Скрасть могут девку, али еще что. Они же, казаки, черкешенок скрадывают, опосля горцы у них баб уводят… сложно все. А я уже в летах и сына хочу. Нельзя, кабы Пимен Иванович погиб, – Корела опустил голову.
– Ты прости, друже, об чем скажу, но что-то за последние годы сбабились казаки. Все семьи, да детей заводят. А воля где казацкая? Словно дворяне, осталось еще на землю сесть, – говорил Болотников, при этом понимая, что не так уж было бы и плохо, если землицу обрабатывать.
Нынче много земли себе набрали и казаки и царские урядники. Ногайской орды нет, а там добрая земля, черная.
– Сын мне нужен! И я с дворян и был. А побьют нынче тестя моего, как и жонки не станет, это ж я с Хмаровым токмо и сговорился, – объяснял Корела.
А между тем, пока два командира обсуждали матримониальные планы, ситуация на поле боя стала критической для отряда Хмарова. Конные отряды Вишневецких отрезали терским казакам пути отхода, кроме как к городу, что так же было бы концом для казаков. Там уже изготовились для стрельбы немногочисленные пушки.
– Ну? Пошли! – со зловещей улыбкой сказал Болотников.
По всем сотням были продублированы приказы и уже через три минуты, выходящие из леска казаки начали разгонять лаву, обхватывая, вышедший далеко вперед от города, гарнизон Лубнов. Это могло бы выглядеть красиво и эпично, и из города, наверняка были те, кто пытался всмотреться в происходящее, но столб пыли, который подняли сотни казацких коней не позволял рассмотреть в подробностях, что происходило.
А под этим «туманом войны» творилась растерянность у польско-литовских воинов и жесткая решительность у казаков. Многие станичники видели, как погибали их побратимы и рвались в бой, но дисциплина в отряде Болотникова была железной, никто не нарушил приказа. И только сейчас казаки поняли почему их ранее одергивали.
Оседала пыль и прояснялась вся диспозиция на поле боя. Гарнизон был окружен, а остаткам казаков Хмарова удалось все же ускользнуть от цепких… арканов? Именно так, пятигорские конные пытались арканами стаскивать казаков. Большим подспорьем в том, что удалось сделать терцам, стали кони. Для действий терских казаков собрали лучших, наиболее выносливых, скакунов. Вот на последних силах, изнуренных долгими атаками, лошадей, терцы и ушли к лесу. Они свою работу сделали и переделали эстафету сражения. Ну а участвовать в дальнейших событиях станичникам не позволит ни собственная усталость, ни измученные кони. Какие бы животные выносливыми не были, не люди же они, их нужно поберечь.
– Иван Исаевич, чего мы ждем? Можем же и разгромить! – спрашивал Пимен Иванович Хмаров.
Раненный в руку, терский командир, жаждал крови тех, кто пустил кровь его отряду. Он потерял шестьдесят три добрых хлопца и еще до трех десятков может потерять в ближайшее время, так как многие из раненых помрут еще до следующего дня. Это большие потери, но все казаки знали, на что шли и сознательно рисковали. Дело в том, что половина от вероятной добычи с боя будет у терцев, которые более остальных постарались в сражении.
– Понимаю твою злобу, Пимен Иванович. Токмо казаков павших не вернуть, а вот их семьям помочь можно. Возьмем с меньшими потерей больше коней, да белого оружия, половина от того пойдет на твой отряд, – говорил Болотников, наблюдая, как споро казаки сооружают укрепления вокруг окруженного гарнизона.
Из Лубнов была попытка сделать вылазку силами до двух сотен пехоты и трех десятков конных. Болотников ожидал что-то подобное, потому три сотни казаков постоянно оставались на стороже. Состоялся непродолжительный бой, в ходе которого, пусть и не получилось взять в кольцо еще один отряд гарнизона города, усиленного ополченцами, но потрепать эти силы получилось преизрядно.
К вечеру прогремели всего четыре выстрела двух малых полевых пушек, направленных внутрь окружения. И… начались переговоры.
– Мы не позволим вам выйти со знаменами и с вооружением! – сказал-отрезал Болотников.
– Тогда что? – спрашивал литовский шляхтич Казимир Мрашинский, взявший на себя роль парламентера.
– Все оружие останется нам, все люди так же. Могу лишь одно вам дать, но главное – жизнь! – говорил командующий большим казачьим отрядом, Иван Исаевич Болотников.
– И? Какая это будет жизнь? – растеряно спрашивал Мрашинский.
– Веселая! Под рукой славного государя! – усмехнулся Болотников.
Шляхтич еще попытался убедить атамана, но тщетно, даже уверения, что он заплатит за свою жизнь и свободу много, но позже, под честное слово, не сработали. Казимир и сам видел, что ситуация плачевная. Оставалось только два варианта: сдаться и сохранить жизнь, или сделать самоубийственную попытку прорваться из окружения в город, где была возможность оборониться. Альтернатива прорыва сохраняла честь, ну а сдача – жизнь.
