Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось – оба были небогаты.
В комнату меня не позвали – подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.
– Вы если хотите, можете навестить моё имение… – радушно предложил я.
– Да я читал, что простила она меня, – пробормотал он, не отрывая пера. – За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…
Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду мужчина видный.
– Но не поеду, – решительно добавил он. – И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!
Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» – и мы на месте.
– Подарок захватишь? – спросил старик.
– Конечно, и ответ на письмо, и подарок, – уверенно согласился я.
И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое – ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он – в форме, с орденами и саблей на боку, она – нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время – мама не горюй.
– Очень похоже, – сказал я, разглядывая. – И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.
– А то! – оживился старик. – Тут надобно зрачки по центру положить – и тогда кажется, будто прямо на тебя глядят. Я сам писал, перед зеркалом и по памяти… два года трудился, уж после того как расстались мы с Аннушкой. Имею такую слабость: кисть уважаю. Даже бывало, покупали мои картины.
– Вот, приглашаю тебя поглядеть, что после меня останется.Он расплылся в улыбке, довольный похвалой, и вдруг махнул рукой в сторону занавески, за которой, как оказалось, скрывалась ещё одна комнатка:
Заглянув туда, я понял, что ошибся с размерами домика. Комната была неширока – метра три в поперечнике, но тянулась в длину метров на восемь, не меньше.
Помещение словно делилось на три части. У самого входа стояла кровать, рядом шкаф и небольшой столик, на котором в беспорядке громоздились книги – в основном всё о военном деле.
В центре, напоминая о военном прошлом хозяина висела офицерская форма, поблескивая в полумраке орденами. На стенах – оружие, причём не только русское, но и заморское, а значит, трофейное. На некоторых предметах я даже заметил драгоценные вставки.
“А старик-то не так уж и беден, – пришла мысль. – Воры могли бы соблазниться… Хотя о чём я? Пушок будет рад, если кто-то рискнёт сюда залезть. С таким охранником опасаться нечего.”
А в дальней части помещения, на полу перед небольшим окошком, теснились картины разного размера и разной степени готовности. Там же стоял мольберт, или как его тут называют, и старенькое деревянное кресло, покрытое шкурой – явно медвежьей. Догадаться об этом было несложно: в военной части комнаты я уже видел несколько медвежьих голов – трофеи заядлого охотника, коим бравый вояка был.
– Садись, Алексей, – непререкаемым тоном распорядился он, указывая на кресло.
Пришлось подчиниться и сесть. «Надеюсь, блох не нацепляю, – мелькнуло в голове, – у старика тут бардак натуральный».
А дальше передо мной разыгрался целый театральный спектакль. Сначала старик показал свои детские рисунки времён Екатерины Великой – говорил, будто сама государыня хвалила его работы и даже одну картину приняла в подарок от родителей будущего художника. Потом пошли полотна с военной службы, в том числе портрет Суворова. На мой вкус – слишком пафосно и не особо похоже, но, может, он, видевший полководца лично, лучше меня понимал, как передать его образ. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать? А старик сразу вызывал уважение: глыба, матёрый человечище!
Дальше – война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи – и, надо сказать, был обласкан и одарён.
Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.
Вещь дорогая, но отказаться было невозможно – видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» – решил я про себя.
Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза – так это берёза, медведь – он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.
Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»
Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает – может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…
– Вот тебе, друг мой, ещё подарок, – под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?
На картине оказалось… моё семейство. Я – ещё маленький, отец – молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.
Глава 8
Разглядываю картину и отмечаю некоторые несуразности: мама у меня вроде меньше ростом была, да и такой красавицей я её не помню – обычная русская женщина. Отец взял её в жёны не из-за красоты или наследства – она ведь из бедных дворян, – а просто потому, что полюбил. Так бывает. Если бы мужики женились только на красавицах, человечество давно бы вымерло. А тут видно, приукрасили матушку. Художник, что с него взять – у них это профессиональное.
Отец… почему-то я его плохо помню. Пусть будет таким, как на портрете: невысокий, но уверенный в себе. Ротмистр – я теперь уже в погонах разбираюсь.
Я, честно говоря, выгляжу так себе – детская, глупая мордень, и не скажешь, что из этого простофили вырастет будущий миллионщик и поэт.
Ещё раз поблагодарил старика и засобирался обратно в гостиницу. В сенях неожиданно не обнаруживаю своего слуги. Нашёлся он во дворе, и не один, а в компании Пушка.
Пёс внимательно разглядывал стоящего у забора Тимоху. Обвислые уши и складчатая морда явно выражали мнение: «ужин нынче не тот». Как бы подтверждая мои мысли, он понюхал Тимохину ногу и презрительно отвернулся. Я бы тоже такую «каку» есть не стал!
Пушок – собака разборчивая, теперь смотрит на меня. А я, как стойкий оловянный солдатик, выхожу во двор, стараясь не выказать страха. Но, признаться, неуютно стало и мне: раскрыв мощную пасть, чтобы высунуть язык, собака натурально облизнулась.
Э! Ты чего? Я тоже невкусный!
– А ведь узнал он тебя! – воскликнул Ефрем Иванович. – Пушок, помнишь ли сорванца, что тебя малым за ухи таскал?
Я едва не выкрикнул: «Поклёп! Не было такого!», но сдержался.
– Ты чего молчал-то? Звал бы на помощь, – спросил я ару, когда мы уже тряслись на какой-то попутной телеге.
Её за две копейки поймал мой ловкий слуга и сам же заплатил! Вишь, не хотелось ему тащить огромную картину на себе. Предлог, конечно, убедительный: мол, «а вдруг уроню?», но я-то вижу – чистая лень это.
В голове вдруг возникло: «Пяток розог надо бы всыпать, чтоб к труду приучить». Мысль, клянусь, не моя, скорее всего, прежнего хозяина тела.
– Я пытался, но он порыкивать стал! – оправдывался настрадавшийся товарищ.
– А чего вообще во двор понесло?
– Так, в туалет захотелось.
– Ну что, сходил? – ехидно поинтересовался я.
– Хорошо, что сначала все дела сделал, а потом меня эта псина настигла, – честно признался пострадавший.
– А про породу откуда знаешь?
– Видел на картинке в книжке… рассказ Куприна про такую же собаку. Названия не помню. Хорошо написано, я читал. Куприн, правда, утверждал, что не “меделян” это, а “неделян” порода. А Ефрем говорит “мордаш”. Сам не знает, а говорит!
Тимоха оживает. Сразу после вызволения из-под ареста он вообще молчал – зрелище было то ещё. Не скажу, что жутковатое, но уж точно непривычное: Тимоха и вдруг молчит… А сейчас, вижу, отходит от испуга – понемногу возвращается к своему естественному состоянию: болтать без умолку и раздражать этим окружающих.
И зачем я вообще на это подписался?Картину затащили в мой номер с немалым трудом. Теперь надо ломать голову, как закрепить её на карете, чтобы довезти до Костромы. Внутрь она точно не влезет, а снаружи – вдруг дождь?
Пока, впрочем, небо чистое, значит, придётся крепить портрет к задку кареты. Одно худо – выехать смогу чуть позже, чем планировал.
– Клопы тут уж больно злы!Ночью спал хорошо, а вот сестра с утра пожаловалась:
– Так ты не просила номер без клопов, – пошутил я.
Шутку не оценили: Полина лишь скривила губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал маньяка.
А утром меня удивил Тимоха. Он где-то раздобыл дерюгу и аккуратно упаковал картину: сначала в бумагу, потом в какие-то мешки, а сверху обтянул этой самой дырчатой тканью. От дождя защита, конечно, так себе, но хоть сразу не промокнет – и то хлеб.
Едем в плохом настроении. Я при погрузке в карету пребольно ударился головой – засмотрелся на барышень, проходивших мимо нашего транспортного средства. Сестрица бурчала из-за клопов, а мой возможный управляющий страдал животом: раз пять, пока до станции доехали, просил остановиться. Видимо, поэтому в разговор почти не вступал. Сестра лишь поинтересовалась, что это я такое везу и зачем.
До Нерехты, конечно, не добрались, но больше половины пути – сто с лишним вёрст – осилили. На станции, слава богу, номера нашлись, да ещё и дешевле, чем в Ростове. Картину, разумеется, взял к себе в номер.
Ужинаем все вместе. Мои новые спутники уже привыкли к тому, что я с кучером на равных. В ожидании заказа на стол поставил наш семейный портрет, взял его, чтобы рассмотреть мелкую вязь подписи сзади… но и тут темень – не разобрать. Эх, с освещением беда. Ни тебе нормальной лампы, ни приличного окна – один огарок чадит, да и тот норовит погаснуть. Может, всё-таки стоило не с портсигарами возиться, а ламповый бизнес раскручивать?
– Гм… Алексей Алексеевич, дозвольте спросить: это ведь ваш папенька на портрете? – неожиданно официально обратился ко мне Ермолай.
– Я же просил по имени. Молод я ещё да чинами не вышел, – поморщился я. – Да, папа и мама мои.
– А я всё стеснялся спросить фамилию вашу… Голозадовы вы, стало быть? А ведь служил я с вашим батюшкой!
– Всё так! Да неужели? – оживился я. – Расскажите про Бородино! Папа сказывал, но я мал тогда был – больше десяти лет прошло с тех пор, всё позабылось.
– Так об чём рассказывать… – задумчиво произнёс Ермолай, который почти ничего не ел – болезнь живота, видно, всё ещё давала о себе знать. – Начали наступление мы ранее. Первое сражение было двадцать четвёртого августа – у Шевардинского редута. Восемь пушек захватили! Славный был денёк, жаркий, пыль стояла столбом…
– А Бородино… эх, день тот помню до сих пор. Командир наш, полковник Волков, был ранен и контужен у Семёновских флешей, как раз когда мы потоптали наступающую пехоту хранцузов, да в бегство их обратили. После него подполковник Уваров принял командование – да и тот вскоре выбыл по ранению. Потом поручик Хомяков повёл полк – и его достали. После – поручик Чулков… А ваш батюшка, тоже был контужен, но вернулся в строй и возглавил полк.Он замолчал, провёл ладонью по лицу и продолжил уже живее, с хрипотцой:
Голос Ермолая дрогнул.
– Беда с офицерами вышла: семеро всего уцелело из двадцати трёх. Из без малого шести сотен нас, солдат да унтеров, – половина выбыло, почитай. Но не дрогнули! Во второй половине дня мы французскую конницу генерала Нансути разгромили. Сами погибали, но лейб-гвардии Литовский и Измайловский пехотные полки выручили, иначе беда была бы им…
Слушаю рассказ про боевое прошлое отца – и жалею, что не успел в своё время расспросить его сам. Оказывается, в тринадцатом году полку были пожалованы Георгиевские штандарты образца 1806 года: один белый и пять зелёных, все с надписью – «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». Ермолай тогда капралом служил, а в отставку вышел уже подпрапорщиком – не последний, выходит, человек в строю был.
На следующий день мы никуда не выехали – с утра стал накрапывать дождик. Не сильный, но в любой момент грозил ливануть всерьёз.
– Сверху на карете, думаю, можно закрепить это произведение искусства, – вслух рассуждал Тимоха, которому я поручил найти выход из положения. – Доски какие подложим – не зальёт поди. Или оставить тут, или самим ждать, пока лить перестанет. В карету-то не запихнуть! Зачем ты вообще её взял?
– Чего уж теперь… Доски, говоришь? – протянул я, обдумывая услышанное.
– Барин, вижу беду вашу и помочь могу. Повозка моя крыта, а еду из Ростова почти пустой – довезу до Нерехты ваш груз, – вдруг раздался за спиной голос.
Оборачиваюсь и вижу какого-то задрипанного купчишку. Он завтракал в том же зале, что и мы, а до этого, как я заметил, долго собачился с хозяином за оплату своего номера – выспорил семь копеек и остался доволен. То ли жадный до невозможности, то ли и впрямь стеснён в средствах. Скорее, второе – вид у него затрапезный, никак не купеческий.
– Гм… А что у тебя за повозка? – спрашиваю.
Впрочем, мысль здравая – это ведь выход. Но и минус есть: скорость у нас разная. У меня две лошади, а у него, глядишь, и вовсе вол какой-нибудь в упряжке.
– Не извольте, сомневаться, – оживился мужичок, мгновенно уловив суть моих колебаний. – Кобылка у меня резвая, не отстану.
Бородатый, невысокий, худощавый, лет сорока. Характер твёрдый, нордический… вру, скорее, склочный, прижимистый и паскудный купчишка. Не нравится он мне, но и выхода другого нет.
– Как звать-то тебя? И сколько попросишь? – спросил я.
– Парамон Бошкин я, купец третьей гильдии, – с достоинством ответил тот. – Вы не смотрите, что ныне я в таком виде. Были и побогаче времена. Да и сейчас поднимусь… А цена справедливая – шесть рублёв.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
