– А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были – а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..
С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…
– А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:
– А как же! – Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: – «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь – а потом раз, и опозоришься.
– Запиши! – деловито распорядился я. – Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их – то откроюсь.
– Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, – не унимался ара.
– Думал об этом, – отозвался я. – Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.
Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути – небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.
– Кто тама? Чего надобно? – донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось – только усталость.
– Алексей Алексеевич, – представился я, – сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…
– Ох ты ж батюшки святы! – оживился голос за забором. – Неужто жива Аннушка?
Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик – сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.
– А и впрямь письмо… – протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. – И от Аннушки ли?
Я кивнул и протянул конверт.
Две вещи я отметил сразу: старик, несмотря на возраст, был высок и до сих пор силён. А вторая… псина хоть и старая, но размерами тоже не маленькая, и, как я и чуял, не на привязи.
– Ав! – почти ласково гавкнула животина, разглядывая нас с видом гурмана, которому подали сразу два горячих блюда.
– Пушок, фу! Подь к себе, собака! – рявкнул дед и развернулся так резко, что я невольно попятился назад. Быстр, чертяка!
Анна сказывала, ему сейчас где-то шестьдесят пять, чуть постарше её. Для здешних времён – вполне почтенный возраст.
Пушок посмотрел на нас на этот раз разочарованно и полез куда-то под дом – видно там у него место. Вильнув напоследок мощной мохнатой задницей с хвостом, щедро увешанным репьями, он ещё раз обиженно гавкнул.
«Очень выразительно псина общается, – отметил я про себя. – Всё понятно без слов!»
– Слышь, Пушок, жива, говорят, Анна-то! – крикнул ему вслед старик и, уже обращаясь к нам, добавил: – Лет десять назад она мне его щенком и подарила. Я уж три года как не охочусь – сидит без дела, тоскует он.
– Большой какой! Такой и человека задавить может, – уважительно сказал я. – А что за порода?
– Меделян это, – встрял неугомонный Тимоха, устроившийся на стратегически верной позиции: за моей спиной, у открытой калитки. Если что – его эта псина сожрёт последним.
– Чаво? – переспросил старик, пряча письмо от Пелетиной в нагрудный карман. – Мордаш он! Таких деньжищ стоил! Да и ныне дорог. А насчёт человека… Ха! Да я с ним на медведя не раз хаживал… Ну, чего стоите, гости дорогие? Проходите в дом.
– Я – отставной майор Ефрем Иванович Казарин, дворянин. Тебя, коли память не изменяет, ещё малым, у Анны в гостях видел. Родителей твоих тоже знавал. Правда, сама Анна соседей не жаловала… странно даже, что весточку с тобой прислала.Он распахнул калитку шире и представился:
– Так она у нас в имении нынче живёт, – опять встрял Тимоха. – По старости её без пригляда оставлять неудобно, а ещё… уй!.. – и осёкся, получив от меня локтем в бок.
Ефрем кивнул на это с явным одобрением: мол, верно, нечего черни в разговор благородных людей лезть.
Соответственно, за столом в его тесноватой и не слишком убранной кухне мы сидели уже без Тимохи – того загнали в сени и налили лишь кружку квасу. Не по чину ему с дворянами за один стол садиться, Ефрем Иваныч этого бы не понял.
Мне же угощали вишневой наливкой из личных запасов. К слову сказать, так себе напиток, но я много и не пил – больше слушал хозяина. А послушать было что: мировой дядя оказался! Воевал храбро под началом самого Суворова! Через Альпы ходил!
– Я так скажу, – тяжело вздохнул Ефрем Иваныч, – Альпы те… горы злые, богом проклятые. Снег, ветер, а мы всё одно прошли. Сам диву даюсь, как жив остался.
– Ну, так не зря же потом швейцарцы памятник вам поставили, – не удержался я и брякнул то, что помнил ещё из школьной программы по истории. – Прямо там, в тех горах, где вы проходили.
– Ну, мне питерских новостей взять негде, – кивнул Ефрем, – но тебе верю: раз сказал, значит, так и есть!
Тьфу, я ж ему про будущее… Ну ладно, не поправлять же старика.
Перед моим отъездом в Москву Анна просила, если будет оказия, проведать её старого возлюбленного и передать письмо. И вот теперь Ефрем вынул его из внутреннего кармана сюртука и стал читать прямо при мне. Я краем глаза заметил: написано оно на французском, к тому же немаленькое – целая простыня, да ещё и со стихами.
Конечно, через плечо я читать не стал – воспитание, как-никак. Но было видно: письмо старику пришлось по душе. Он аккуратно вложил его обратно в конверт и бережно засунул под иконку, что стояла на кухоньке.
Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось – оба были небогаты.
В комнату меня не позвали – подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.
– Вы если хотите, можете навестить моё имение… – радушно предложил я.
– Да я читал, что простила она меня, – пробормотал он, не отрывая пера. – За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…
Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду мужчина видный.
– Но не поеду, – решительно добавил он. – И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!
Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» – и мы на месте.
– Подарок захватишь? – спросил старик.
– Конечно, и ответ на письмо, и подарок, – уверенно согласился я.
И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое – ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он – в форме, с орденами и саблей на боку, она – нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время – мама не горюй.
– Очень похоже, – сказал я, разглядывая. – И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.
– А то! – оживился старик. – Тут надобно зрачки по центру положить – и тогда кажется, будто прямо на тебя глядят. Я сам писал, перед зеркалом и по памяти… два года трудился, уж после того как расстались мы с Аннушкой. Имею такую слабость: кисть уважаю. Даже бывало, покупали мои картины.
– Вот, приглашаю тебя поглядеть, что после меня останется.Он расплылся в улыбке, довольный похвалой, и вдруг махнул рукой в сторону занавески, за которой, как оказалось, скрывалась ещё одна комнатка:
Заглянув туда, я понял, что ошибся с размерами домика. Комната была неширока – метра три в поперечнике, но тянулась в длину метров на восемь, не меньше.
Помещение словно делилось на три части. У самого входа стояла кровать, рядом шкаф и небольшой столик, на котором в беспорядке громоздились книги – в основном всё о военном деле.
В центре, напоминая о военном прошлом хозяина висела офицерская форма, поблескивая в полумраке орденами. На стенах – оружие, причём не только русское, но и заморское, а значит, трофейное. На некоторых предметах я даже заметил драгоценные вставки.
“А старик-то не так уж и беден, – пришла мысль. – Воры могли бы соблазниться… Хотя о чём я? Пушок будет рад, если кто-то рискнёт сюда залезть. С таким охранником опасаться нечего.”
А в дальней части помещения, на полу перед небольшим окошком, теснились картины разного размера и разной степени готовности. Там же стоял мольберт, или как его тут называют, и старенькое деревянное кресло, покрытое шкурой – явно медвежьей. Догадаться об этом было несложно: в военной части комнаты я уже видел несколько медвежьих голов – трофеи заядлого охотника, коим бравый вояка был.
– Садись, Алексей, – непререкаемым тоном распорядился он, указывая на кресло.
Пришлось подчиниться и сесть. «Надеюсь, блох не нацепляю, – мелькнуло в голове, – у старика тут бардак натуральный».
А дальше передо мной разыгрался целый театральный спектакль. Сначала старик показал свои детские рисунки времён Екатерины Великой – говорил, будто сама государыня хвалила его работы и даже одну картину приняла в подарок от родителей будущего художника. Потом пошли полотна с военной службы, в том числе портрет Суворова. На мой вкус – слишком пафосно и не особо похоже, но, может, он, видевший полководца лично, лучше меня понимал, как передать его образ. Да и вообще, кто я такой, чтобы критиковать? А старик сразу вызывал уважение: глыба, матёрый человечище!
Дальше – война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи – и, надо сказать, был обласкан и одарён.
Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.
Вещь дорогая, но отказаться было невозможно – видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» – решил я про себя.
Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза – так это берёза, медведь – он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.
Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»
Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает – может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…
– Вот тебе, друг мой, ещё подарок, – под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?
На картине оказалось… моё семейство. Я – ещё маленький, отец – молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.
Глава 8
Разглядываю картину и отмечаю некоторые несуразности: мама у меня вроде меньше ростом была, да и такой красавицей я её не помню – обычная русская женщина. Отец взял её в жёны не из-за красоты или наследства – она ведь из бедных дворян, – а просто потому, что полюбил. Так бывает. Если бы мужики женились только на красавицах, человечество давно бы вымерло. А тут видно, приукрасили матушку. Художник, что с него взять – у них это профессиональное.
Отец… почему-то я его плохо помню. Пусть будет таким, как на портрете: невысокий, но уверенный в себе. Ротмистр – я теперь уже в погонах разбираюсь.
Я, честно говоря, выгляжу так себе – детская, глупая мордень, и не скажешь, что из этого простофили вырастет будущий миллионщик и поэт.
Ещё раз поблагодарил старика и засобирался обратно в гостиницу. В сенях неожиданно не обнаруживаю своего слуги. Нашёлся он во дворе, и не один, а в компании Пушка.
Пёс внимательно разглядывал стоящего у забора Тимоху. Обвислые уши и складчатая морда явно выражали мнение: «ужин нынче не тот». Как бы подтверждая мои мысли, он понюхал Тимохину ногу и презрительно отвернулся. Я бы тоже такую «каку» есть не стал!
Пушок – собака разборчивая, теперь смотрит на меня. А я, как стойкий оловянный солдатик, выхожу во двор, стараясь не выказать страха. Но, признаться, неуютно стало и мне: раскрыв мощную пасть, чтобы высунуть язык, собака натурально облизнулась.
Э! Ты чего? Я тоже невкусный!
– А ведь узнал он тебя! – воскликнул Ефрем Иванович. – Пушок, помнишь ли сорванца, что тебя малым за ухи таскал?
Я едва не выкрикнул: «Поклёп! Не было такого!», но сдержался.
– Ты чего молчал-то? Звал бы на помощь, – спросил я ару, когда мы уже тряслись на какой-то попутной телеге.
Её за две копейки поймал мой ловкий слуга и сам же заплатил! Вишь, не хотелось ему тащить огромную картину на себе. Предлог, конечно, убедительный: мол, «а вдруг уроню?», но я-то вижу – чистая лень это.
В голове вдруг возникло: «Пяток розог надо бы всыпать, чтоб к труду приучить». Мысль, клянусь, не моя, скорее всего, прежнего хозяина тела.
– Я пытался, но он порыкивать стал! – оправдывался настрадавшийся товарищ.
– А чего вообще во двор понесло?
– Так, в туалет захотелось.
– Ну что, сходил? – ехидно поинтересовался я.
– Хорошо, что сначала все дела сделал, а потом меня эта псина настигла, – честно признался пострадавший.
– А про породу откуда знаешь?
– Видел на картинке в книжке… рассказ Куприна про такую же собаку. Названия не помню. Хорошо написано, я читал. Куприн, правда, утверждал, что не “меделян” это, а “неделян” порода. А Ефрем говорит “мордаш”. Сам не знает, а говорит!
Тимоха оживает. Сразу после вызволения из-под ареста он вообще молчал – зрелище было то ещё. Не скажу, что жутковатое, но уж точно непривычное: Тимоха и вдруг молчит… А сейчас, вижу, отходит от испуга – понемногу возвращается к своему естественному состоянию: болтать без умолку и раздражать этим окружающих.
И зачем я вообще на это подписался?Картину затащили в мой номер с немалым трудом. Теперь надо ломать голову, как закрепить её на карете, чтобы довезти до Костромы. Внутрь она точно не влезет, а снаружи – вдруг дождь?
Пока, впрочем, небо чистое, значит, придётся крепить портрет к задку кареты. Одно худо – выехать смогу чуть позже, чем планировал.
– Клопы тут уж больно злы!Ночью спал хорошо, а вот сестра с утра пожаловалась:
– Так ты не просила номер без клопов, – пошутил я.
Шутку не оценили: Полина лишь скривила губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал маньяка.
А утром меня удивил Тимоха. Он где-то раздобыл дерюгу и аккуратно упаковал картину: сначала в бумагу, потом в какие-то мешки, а сверху обтянул этой самой дырчатой тканью. От дождя защита, конечно, так себе, но хоть сразу не промокнет – и то хлеб.
Едем в плохом настроении. Я при погрузке в карету пребольно ударился головой – засмотрелся на барышень, проходивших мимо нашего транспортного средства. Сестрица бурчала из-за клопов, а мой возможный управляющий страдал животом: раз пять, пока до станции доехали, просил остановиться. Видимо, поэтому в разговор почти не вступал. Сестра лишь поинтересовалась, что это я такое везу и зачем.
До Нерехты, конечно, не добрались, но больше половины пути – сто с лишним вёрст – осилили. На станции, слава богу, номера нашлись, да ещё и дешевле, чем в Ростове. Картину, разумеется, взял к себе в номер.
Ужинаем все вместе. Мои новые спутники уже привыкли к тому, что я с кучером на равных. В ожидании заказа на стол поставил наш семейный портрет, взял его, чтобы рассмотреть мелкую вязь подписи сзади… но и тут темень – не разобрать. Эх, с освещением беда. Ни тебе нормальной лампы, ни приличного окна – один огарок чадит, да и тот норовит погаснуть. Может, всё-таки стоило не с портсигарами возиться, а ламповый бизнес раскручивать?
– Гм… Алексей Алексеевич, дозвольте спросить: это ведь ваш папенька на портрете? – неожиданно официально обратился ко мне Ермолай.
– Я же просил по имени. Молод я ещё да чинами не вышел, – поморщился я. – Да, папа и мама мои.
