– Бумаги у нас в изобилии, – оживился приказчик. – Вот, извольте поглядеть.
И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!
А вот наша, льняная, – другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную – авось пригодится. Заодно и клей захватил.
А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.
Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.
Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю – всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, – сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.
Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.
– Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут – а он и рад будет.Сестра, разумеется, тут же фыркнула:
– Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, – крикнул я, усаживаясь в карету.
– Что? Лапши? – удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!
Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится – кобель он покруче меня будет.
– Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.
Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…
Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.
– Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? – елейно протянула сестрица.
– За обед да ужин – заплачу, и довольно, – отрезал я. – А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.
Полина промолчала – то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.
– Деньга у меня имеется, – попытался отказаться от заботы Ермолай. – Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.
– Ну уж нет! – возразил я. – Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот – держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда бы запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.
– Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? – не поверила сестра.
Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин – толстенький, бородатый мужик.
– Вам с супругой один номер? – прогудел он.
– Мы не супруги, – одновременно возмутились мы с Полиной.
– Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? – ничуть не смутился дядя.
– Не рядом.
И опять хором! Вот что значит родная кровь!
– Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!
– А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…
Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику – и то о том, что дама мало денег может у него оставить.
Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.
Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.
С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена – два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?
Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего – плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.
Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной – всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром – местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.
Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай – за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?
Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» – улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде – вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.
Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и – чего греха таить – степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер – тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.
Большая – улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики – понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.
– Маша, мне кажется, поэт этот – человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, – азартно рассуждала одна. – Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.
– Верно, Софьюшка, верно! – откликнулась вторая. – Ах, жаль, что у меня ухажёра такого не случилось… Я бы уж ему… – и, вытянувшись в сладострастной гримасе, закатила глаза.
Чего бы она ему – мы не услышали, но и так догадаться нетрудно, ибо в ту же минуту барышня вслух зачла:
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Вот те раз! Да это ж мои стихи! Ну… почти мои.
Глава 7
– Давай познакомимся? – азартно предложил ара.
– А давай! – согласился я и, протянув ему руку, шутливо представился: – Я Алексей Алексеевич, а ты кто?
– Пф-ф-ф… Тоже мне, Петросян, – блеснул знанием советского юмора Адам, из чего сразу стало ясно: лет ему никак не меньше, чем мне самому.
– И охота тебе на баб время тратить? – спросил я, поморщившись. – Если честно, меня ломает: свистнуть чужие стихи, а теперь ещё и козырять ими? Зачем мне несправедливые похвалы?
– А ты честный, да? – возбудился ара. – Нас любой вариант устроит, лишь бы жить получше! А стихи здесь, я смотрю, любят, не то что у нас, в будущем. Хочешь жить в дерьме, но честно? Или всё же получим хотя бы небольшой бонус от своих знаний?
– Вот зачем мироздание нас сюда засунуло? Может, это испытание – высший смысл, предназначение, и всё такое прочее?Он замолк, выдержал паузу и пафосно выдал козырный, как ему, наверное, казалось, аргумент:
Потом сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы:
– А то что я в теле крепостного, по-твоему, справедливо? У меня там все зубы свои были – а тут двух уже нет! Да напишет Пушкин ещё. Чё ему, трудно, что ли?..
С позицией товарища я в целом согласен: надо пользоваться тем, что умеем и знаем. Но любопытно, что Адам, рассуждая о мироздании и справедливости, ухитрился всё опошлить стоматологическим вопросом. Хотя, чего уж, я тут и сам берегусь: совсем не хочется к местным эскулапам в руки попасть. Здесь, поди, зубы не лечат, а зубилом выбивают. И без всякой анестезии. Бр-р-р…
– А ты ещё что-нибудь припомнил? Ну, из изящного слога?Снисходительно глянув на барышень-любительниц поэзии, я тормознул товарища:
– А как же! – Тимоха почесал затылок и гордо зачитал: – «О сколько нам открытий трудных…» Хз кто это написал и когда. Опубликуешь – а потом раз, и опозоришься.
– Запиши! – деловито распорядился я. – Я до конца тоже не помню, сверим варианты. А насчёт позора… есть идея. Опубликую стихи под псевдонимом, и если никто не признает их – то откроюсь.
– Угу, сделаю. А что там с папиросами надумал? Бумаги и клея купил? Так ведь и табак надо, – не унимался ара.
– Думал об этом, – отозвался я. – Пока запустить дело можно как рекламную акцию, не на продажу. Сделаем портсигары и будем дарить их на разных мероприятиях в той же Москве. Странно, что их нет сейчас. Да и сигар практически нет. А ведь народ дымит вовсю… Завез Пётр заразу иноземную.
Беседуя таким образом, мы добрались до конечной точки нашего пути – небольшого домика, со всех сторон утопающего в зелени. Во дворе заходился злобным лаем пёс, поэтому калитку мы открыть не решились. Вдруг не на цепи? Бегай потом от него по всей округе.
– Кто тама? Чего надобно? – донёсся мужской, старческий, чуть шипящий голос. Ни вражды, ни особой дружелюбности в нём не слышалось – только усталость.
– Алексей Алексеевич, – представился я, – сосед по имению Анны Пелетиной. Имею к вам письмо…
– Ох ты ж батюшки святы! – оживился голос за забором. – Неужто жива Аннушка?
Калитка тут же скрипнула и отворилась, обнажив внутренность дворика. В воротах показался старик – сутулый, в потёртом кафтане, с бородой, что была седая, но неравномерно, клочками. Глаза выцвели, но в них теплилось что-то живое, детское.
– А и впрямь письмо… – протянул он, подступая к нам ближе и подслеповато щурясь. – И от Аннушки ли?
Я кивнул и протянул конверт.
Две вещи я отметил сразу: старик, несмотря на возраст, был высок и до сих пор силён. А вторая… псина хоть и старая, но размерами тоже не маленькая, и, как я и чуял, не на привязи.
– Ав! – почти ласково гавкнула животина, разглядывая нас с видом гурмана, которому подали сразу два горячих блюда.
– Пушок, фу! Подь к себе, собака! – рявкнул дед и развернулся так резко, что я невольно попятился назад. Быстр, чертяка!
Анна сказывала, ему сейчас где-то шестьдесят пять, чуть постарше её. Для здешних времён – вполне почтенный возраст.
Пушок посмотрел на нас на этот раз разочарованно и полез куда-то под дом – видно там у него место. Вильнув напоследок мощной мохнатой задницей с хвостом, щедро увешанным репьями, он ещё раз обиженно гавкнул.
«Очень выразительно псина общается, – отметил я про себя. – Всё понятно без слов!»
– Слышь, Пушок, жива, говорят, Анна-то! – крикнул ему вслед старик и, уже обращаясь к нам, добавил: – Лет десять назад она мне его щенком и подарила. Я уж три года как не охочусь – сидит без дела, тоскует он.
– Большой какой! Такой и человека задавить может, – уважительно сказал я. – А что за порода?
– Меделян это, – встрял неугомонный Тимоха, устроившийся на стратегически верной позиции: за моей спиной, у открытой калитки. Если что – его эта псина сожрёт последним.
– Чаво? – переспросил старик, пряча письмо от Пелетиной в нагрудный карман. – Мордаш он! Таких деньжищ стоил! Да и ныне дорог. А насчёт человека… Ха! Да я с ним на медведя не раз хаживал… Ну, чего стоите, гости дорогие? Проходите в дом.
– Я – отставной майор Ефрем Иванович Казарин, дворянин. Тебя, коли память не изменяет, ещё малым, у Анны в гостях видел. Родителей твоих тоже знавал. Правда, сама Анна соседей не жаловала… странно даже, что весточку с тобой прислала.Он распахнул калитку шире и представился:
– Так она у нас в имении нынче живёт, – опять встрял Тимоха. – По старости её без пригляда оставлять неудобно, а ещё… уй!.. – и осёкся, получив от меня локтем в бок.
Ефрем кивнул на это с явным одобрением: мол, верно, нечего черни в разговор благородных людей лезть.
Соответственно, за столом в его тесноватой и не слишком убранной кухне мы сидели уже без Тимохи – того загнали в сени и налили лишь кружку квасу. Не по чину ему с дворянами за один стол садиться, Ефрем Иваныч этого бы не понял.
Мне же угощали вишневой наливкой из личных запасов. К слову сказать, так себе напиток, но я много и не пил – больше слушал хозяина. А послушать было что: мировой дядя оказался! Воевал храбро под началом самого Суворова! Через Альпы ходил!
– Я так скажу, – тяжело вздохнул Ефрем Иваныч, – Альпы те… горы злые, богом проклятые. Снег, ветер, а мы всё одно прошли. Сам диву даюсь, как жив остался.
– Ну, так не зря же потом швейцарцы памятник вам поставили, – не удержался я и брякнул то, что помнил ещё из школьной программы по истории. – Прямо там, в тех горах, где вы проходили.
– Ну, мне питерских новостей взять негде, – кивнул Ефрем, – но тебе верю: раз сказал, значит, так и есть!
Тьфу, я ж ему про будущее… Ну ладно, не поправлять же старика.
Перед моим отъездом в Москву Анна просила, если будет оказия, проведать её старого возлюбленного и передать письмо. И вот теперь Ефрем вынул его из внутреннего кармана сюртука и стал читать прямо при мне. Я краем глаза заметил: написано оно на французском, к тому же немаленькое – целая простыня, да ещё и со стихами.
Конечно, через плечо я читать не стал – воспитание, как-никак. Но было видно: письмо старику пришлось по душе. Он аккуратно вложил его обратно в конверт и бережно засунул под иконку, что стояла на кухоньке.
Кроме кухни, которая была также и столовой, в доме имелась лишь одна комната. Пенсия у отставника, похоже, скромная, и других источников дохода нет. Может, потому у них с Анной и не сложилось – оба были небогаты.
В комнату меня не позвали – подозреваю, бардак там не меньший, чем на кухне. Но старик, нырнув внутрь, вернулся с писчими принадлежностями и уселся строчить ответ.
– Вы если хотите, можете навестить моё имение… – радушно предложил я.
– Да я читал, что простила она меня, – пробормотал он, не отрывая пера. – За тот случай с дворовой девкой… чёрт меня дёрнул…
Ага, значит, не из-за бедности они расстались. Ну тут я баб понимаю: Ефрем Иванович и вправду мужчина видный.
– Но не поеду, – решительно добавил он. – И Пушка деть некуда, и не хочу, чтоб она меня таким старым видела. И не проси!
Он что, решил, будто я его прямо сейчас с собой зову? В карете и так тесно, а если ещё здоровенный дядя, да, не дай бог, Пушок, в котором весу больше, чем во мне… Хотя дорога недолгая, всего несколько «дён» – и мы на месте.
– Подарок захватишь? – спросил старик.
– Конечно, и ответ на письмо, и подарок, – уверенно согласился я.
И тут мне выносят… портрет высотой под два метра! Вот это я дал маху: как его везти-то? На картине двое – ещё не старые, красивые, глядят прямо в глаза с радушием и приязнью: Анна и Ефрем. Он – в форме, с орденами и саблей на боку, она – нарядная, с той самой улыбкой, которая, поди, когда-то и свела его с ума. Картина искусно написана, видна рука мастера. Небось стоила в своё время – мама не горюй.
– Очень похоже, – сказал я, разглядывая. – И взгляд у вас такой… пронзающий, будто прямо в душу смотрите.
