Что тогда, что с ней такое?
– Эй, Дарья! Даша!
Хлопаю ее по бледной щеке, но ноль просто реакции. И горячая стала, как уголь. Какого черта она ревела на сцене? Вот на хрена танцевать и рыдать, кто так делает?
– Ну что, Савел, живая?
Хватаю ее руку, тонкое запястье, слушаю пульс. Нам на юбилее Фари только трупа не хватало. Под полупрозрачной кожей медленно тикает.
– Живая. Отойдите! Отойдите, дайте воздух!
Подхватываю воробья на руки и выношу из клуба. Погуляли, мать ее, праздник удался.
***
Девчонка – проблема, мать ее, на мою голову. Она оказывается легкой, как пушинка. Светлая кожа с россыпью веснушек, длинные ресницы, пухлые губы. Даша в отключке полной, когда я укладываю ее в машину на заднее сиденье.
Снег падает на плечи, мороз ударил, но мне тепло, жарко даже. Снимаю пиджак, набрасываю на проблему, чертыхаясь, как только можно.
Сука, это не девочка – это беда! Все время, все время с ней какой-то пиздец происходит, с первого дня!
– Савел, с вами поехать?
– Нет, я сам, Ганс – на контроле!
– Ага.
– Эй, ну-ка, открывай глаза.
Хлопаю ее по щекам, ноль просто реакции, и это мне не нравится. Какого хрена с ней случилось, я просто не понимаю, пока не обращаю внимание на ее ноги. Ходули пятнадцатисантиметровые зашнурованы до средины бедра. На черта такие носить, кому, блядь, это надо? Она что, ноги себе переломала?
Достаю нож и срезаю один сапог, стягиваю его, а после просто охуеваю, когда вижу ее стопу.
– Епт!
Нога вся в крови, в мясо исколота.
Снимаю второй сапог. То же самое, еще хуже даже.
– Это что такое…
Приехали, что называется. Потанцевала, блядь. Двойная подошва, из колодки торчат осколки стекла. Как она танцевала, как Даша вообще стояла в этих туфлях, фаршированных стеклом?
Времени нет, сажусь за руль и бью по газам в больницу. Какой-то бес шепчет просто оставить ее. Проблема ведь не моя, но нет. Не с ней и не так.
Я знаю одного штопаря толкового. Как раз наш случай. Хороший врач, и рот всегда на замке. Как ценное золото, наши передают его из рук в руки. Игорь. Игорек, мать его. Погосов.
Ловлю Игоря в травме, держа Дашу на руках. Все еще без сознания, никакая просто.
– Игорь! – ору на все отделение, с ног Даши кровь капает на белый кафель. Вижу, что привлекаю внимание, но, честно говоря, мне абсолютно похуй. Пусть смотрят. Желательно прямо в глаза, а не в спину.
Игорь с пациентом стоит. Папка в руках, белый халат, медицинский костюм. Айболит чертов, вот только он, когда замечает меня, подходить не торопится. Наоборот, резко разворачивается и с видом занятого кактуса шлепает в другую сторону.
– Погосов! Я тебя вижу! Иди сюда!
Да, я и черта достану. Хуй он свалит, я уже его увидел. Останавливается, идет ко мне.
– Здравствуй, Савелий Романович, давно не виделись.
– Я к тебе. Помочь надо.
– Честно говоря, боюсь спросить, что случилось?
– Стекло. Порезалась.
Игорек уж больно нервный, видно, уставший, как черт, но все же принимает нас.
Заходим в манипуляционную вместе, он сразу сует малой под нос что-то вонючее.
Воробей распахивает глаза, пьяно на нас смотрит, а после видит свои ноги все в крови и начинает рыдать.
***
Фари
Мы всегда были осторожными, потому что выжить можно было только так. По молодости мы натыкались на все грабли, какие только можно, мы учились на своих ошибках, и все не зря.
Мы добились власти, уважения, связей, и теперь Прайд – это не просто способ заработать, это наша жизнь. Наш круг, семья, если хотите, и я терпеть не могу, когда кто-то чужой пытается в него влезть без разрешения.
Не брать людей с улицы. Савел сам придумал это правило и теперь сам же его нарушает. Он расстраивает меня, потому что ничего не боится, а бояться все равно надо, как бы ты высоко ни поднялся. И дружить с полезными людьми тоже надо, а не на три буквы их посылать, как Савва любит делать.
Да, это резво, это смело, но недальновидно. Савелий никогда ничего особо не боялся, боялся я за него, и в разных ситуациях это нам помогало. Крутой всегда был диким и пробивным, потому вместе нам работалось очень даже неплохо.
И сейчас как раз тот момент, когда Прайд идеален. У нас уже есть все, кто нужен, и новые люди просто не требуются. Особенно бабы. От них одни проблемы, а Савелий не слышит. Ему плевать, и это просто выводит.
Я говорил, Ганс уже ему говорил, но у Крутого на все свое мнение, и если бы он не был моим братом, то я бы уже переломал ему кости, а так мне приходится мириться с его закидонами.
А еще мне приходится терпеть ту подставную девку, которая влезла в наш клуб. Крутой не верит, смеется над моими предположениями, да вот только хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Да, я ничего толком о ней не нарыл, но она мне просто не нравится. Не знаю, чуйка какая-то, и эта Даша ни разу не простая.
Актриса, возможно, не знаю, но у нее есть какой-то секрет, и не дай бог она окажется крысой. Порой мне кажется, эта девочка просто не понимает, куда попала и что мы делаем с теми, кто нас предает.
Сева тоже не понимает, что творит. Он ослабил бдительность и перед ней уже даже не скрывается ни черта. Крутой ей доверяет, смотрит на эту девку с хуем наперевес.
Не уверен, что он прямо влюбился в Дашу. Просто Крутому льстит то, что эта девка смотрит на него как на бога. Он с ней играет, забавляется, упражняется в своем превосходстве.
Савел ее хочет и не берет. Играет с ней, сам себя дразнит, и все бы ничего, пусть развлекается, но так открыто мы не делаем.
Если заводим семьи, то очень тихо, чтоб никто не видел и не знал. Крутой же плевал уже и на это.
Он завел себе новую игрушку в клубе и развлекается с ней, вот только эта девочка сама еще, похоже, не понимает, что после того, как лев наиграется с живой добычей, он всегда ее давит и жрет.
Глава 22
Я прихожу в себя в совершенно незнакомом месте и вообще не понимаю, как здесь оказалась. Белые стены, воняет стерильностью. Напротив меня Крутой стоит мрачнее тучи, и рядом с ним какой-то врач.
А мне больно. Невыносимо просто. Смотрю на свои стопы, они все в крови. Я лежу на какой-то кушетке на пеленке.
Слезы катятся по щекам, правая нога особенно сильно болит. Адски.
– Савелий Романович, что происходит?
Крутой подходит ко мне, я вижу вблизи его лицо. Суровое, и взгляд такой тяжелый, серьезный, злой.
Боже, я же в сорвала выступление! Я это помню. Что теперь будет?
– Зачем, девочка? – спрашивает, а я не понимаю. От боли спирает дыхание, только и могу, что носом шмыгать.
– Что?
– На кой черт танцевала?
– Испытательный срок же. От вас.
И я его не прошла. Я вижу, как Крутой свел брови. Точно не прошла, трындец мне будет.
– Что? Что ты сейчас сказала?
– Не выгоняйте, не надо меня на окружную. Буду танцевать при любых условиях, – все, что получается выдавить, а после вижу, как доктор подошел, сел на стул рядом со мной, надел перчатки стерильные, включил лампу.
– Стекло вынуть надо. Ложись.
И начинает ковыряться в подносе с инструментами. И ножницы, и пинцеты там – чего только нет.
– Что? Нет! Не трогайте меня!
Забиваюсь к стене, чувствую себя загнанной в угол, вот только от этого еще больнее. Намного, и не до шуток уже мне, ни капельки.
– Савелий Романович?
Кажется, моего мнения тут никто даже спрашивать не собирается.
– Делай что надо.
Вот и подтверждение.
– Ляг, воробей. Стекло надо достать, спокойно.
Кладет мне большую руку на плечо, а я паникую:
– Я боюсь, не надо!
– Дарья, смотри на меня: или так, или под наркозом сделают!
Крутой берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Холодные омуты, серо-гранитные, с синим отливом, и, как ни странно, это меня успокаивает. Не про наркоз, а то, что он меня коснулся.
– Я вытерплю. Не надо наркоза.
Этот момент. Не знаю, как так выходит, но я беру Савелия Романовича за руку. Нагло, пожалуй, но я сейчас немного не в себе, так что спишу на это.
Я держу его за руку крепко, все время не отпуская, пока доктор Игорь ковыряется у меня в ногах. Сначала в одной, а после во второй тоже. Вытаскивает по кусочкам стекло, промывает, на правую ногу накладывает швы, местно обезболив.
Все это время я не шевелюсь и не отпускаю огромную руку Савелия Романовича. Он не отходит, гладит меня по волосам. Он рядом, что действует для меня круче любого анальгетика.
– Так-с, ну я молодец, конечно! Четыре операции и ты на десерт! Красота-то какая вышла, только не прыгай пока, береги ноги.
Вижу, как Крутой кладет в карман Игорю деньги. Много денег, целую пачку. Тот кивает, молча забинтовывает мои бедные ножки, которые после всех этих манипуляций больше похожи на лапки подбитого зайчонка.
– Спасибо, Игорь. Ты никогда не подводишь.
– Вы мне выхода не оставляете. Всегда пожалуйста.
– Спасибо, – тихо лепечу и пытаюсь встать на ноги, но не могу, точнее, мне не позволяют. Савелий Романович подходит и с легкостью подхватывает меня на руки, прижимает к себе.
***
Сказать, что я малость офигеваю, – это ничего не сказать. И страшно мне, и боязно, и стыдно – и все вместе просто.
– Пустите, я сама могу идти!
Крутой молчит, несет меня по коридору, как пушинку. На улице глубокая ночь, и мне становится дико. Как зверь в свое логово тащит. Неизвестно куда.
– Пустите! А-а, помогите!
Отпускает быстро, я едва не падаю. Больно стоять, ужас.
– Тебе нашатырь в голову ударил или что? Че ты орешь на все отделение?!
– А чего вы не отвечаете, что мне думать?!
