Ударяется металл об металл. Скрип режет уши. Но… Вот грудь кипчака, а меч скользит дальше, вот шея, но до нее клинок не достает. Подбородок… Я рассекаю лицо врага, глядя прямо в узкие серые глаза, в которых застыл ужас. Никому не хочется умирать. И той молодой матери, закрывающей собой ребенка, тоже не хотелось.
Отворачиваюсь. Смотреть на рассеченное лицо и голову, пусть и вражью, не доставляет мне никакого удовольствия. Осматриваюсь. Еще один остававшийся кипчак лежит на животе, а из его стеганной куртки с нашитыми железными пластинами торчат лишь кончики остриженных перьев. Арбалетный болт вошел плотно.
Замечаю, как, резко подхватившийся кипчак, тот, которого я выбил из боя первым, удирает к полуразрушенным воротам. Вот же гнида! Да он притворялся до этого, мол, все еще в отключке. Бежать за ним? Да, нужно догнать скотину, пока он не привёл ещё своих. Я делаю с десяток шагов, как…
– Вжух! – в трусоватого беглеца летит болт.
Ну и ладно. Меняю направление движения, подхожу к тому всаднику, что всё пытается выбраться из-под погибшей лошади. Вижу притороченный к животному кистень, или как называется эта хрень на цепи с гирькой. Беру и…
– Снял бы ты шлем, вражина! Погну же! – обратился я к всаднику, взгляд которого застыл в ужасе.
И вопреки своей же просьбе тут же обрушил гирьку с шипами на голову кипчака.
Минус… Все. Никого больше не видно.
– Выходи из укрытия, арбалет! – выкрикнул я.
Но сам был начеку. Поднял неподалеку небольшой круглый щит одного из кипчаков. Если арбалетный болт лупит так, что пробивает кольчугу, да еще и стеганую куртку под ней, то деревянный, обшитый кожей щит – так… скорее, для моего успокоения.
– Sono io, Luciano Totti. Hai comprato i leggings da me un mese fa [итал. это же я, Лучано Тотти. Ты у меня месяц назад поножи покупал] – сказал интурист.
Вот это номер! Я-то уже было полностью смирился с тем, что попал в прошлое, во время монгольского нашествия. А тут итальянец. Каким боком? Может с ним за Челентано с Арнелой Мути поговорить?
– Ратмир, ты знать я, – на русском, ну или на старорусском языке произнес итальянец.
Главное, что я понял. Слышу, вроде бы, и другие слова, но в голове рождаются понятные мне.
– Ты купить понаж у я.
– С «у я» ты тут, я спрашиваю тебя! – сказал я.
Начался адреналиновый откат. И в такой момент далеко не каждый боец может держать себя в руках и оставаться адекватным. А ещё и всё это…
– Дядька Ратмир, так то Лучан. Гость генуэзский. Чай, не признал? Ты же с ним состязался. Ты с луком, а он самострелом своим, – объяснил мне мальчишка, смело выходя из своего укрытия.
– По голове ударили. Многое позабыл, – нашёл я оправдание для своих нынешних и, скорее всего, будущих поступков и слов.
– А, то бывает. Бабка Аграфена порой так прикладывалась до головы мужа своего, что тот и розум потерял, – тоном профессора медицины сказал мальчик. – Али сперва розум потерял, а бабка так вернуть хотела, все палкой да по голове.
А потом малец внимательно посмотрел на меня.
– Ты разум не потерял?
– Приобрёл, – ответил я.
Немного расслабился. Лучано извлёк из своего арбалета заготовленный болт и отодвинул на поясе крюк, которым, наверное, пользовался при заряжании.
– Дитё, иди к воротам и осмотрись, как бы не было кого поблизости. Если кто появится, так дай знать, – приказал я.
– И не дитё я вовсе, дядька Ратмир, в бою был, стало быть, и не дитё! Но муж! – обиженно сказал мальчишка, но указание пошёл исполнять.
Установилась зловещая тишина. Лишь только вороны, напуганные неожиданной активностью людей, поднялись в небо, кружили и то и дело каркали.
Я не видел здесь больше никого, кроме нас, среди живых. Но ведь могут прискакать паразиты, гиены, которые рыскают по следам чудовища, пришедшего на русские земли с Востока. И что мне со всем этим делать? Есть идеи.
Глава 2
Рязань
24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)
– Спасибо, Лучано, – сказал я, подходя к молодому на вид чернявому парню в коричневой стёганой куртке с наклёпками. – Ты сильно помог мне.
Я протянул ему руку. Генуэзец задумался, а потом схватил меня не за пятерню, а за локоть.
– Если не ты, они нашли бы меня и то, кого я спрятать у себя в погреб, – отвечал мне Лучано. – Простить я за промах конника.
Я усмехнулся. Да, не хитрость бы моя и не страх животного перед огнем, то… Ну не случилось же. Так чего и поминать.
Я посмотрел на арбалет генуэзского стрелка. Серьёзная машинка. И плечи у него стальные. Может, только излишне массивное приспособление для убийства себе подобных. Но, как я успел убедиться, пробивная способность у этого оружия серьёзная.
– Кого же ты спас? Много людей? – заинтересовался я ответом генуэзца.
– В подполе своего гостевого дома пять чад и два бабы, – ответил мне арбалетчик.
Удивление, что здесь вообще можно увидеть генуэзца, немного схлынуло, когда я вспомнил, что в это время у Генуэзской республики должна быть серьёзная торговая фактория в Крыму. И наверняка же они торговали с русскими городами. Особенно, с такими крупными, какой должна была быть Рязань.
Тем более, что времени размышлять нету. Понятно, что кипчаки-половцы уже куда-то спешат на юг от Рязани. И что у них есть пленные. Решать эту проблему мне. Все те, кого молил спасти тот малец – никто не смог подняться на его зов, кроме меня. А меня… Не зов ли парня пробудил? Да нет же… Если есть объяснение, то оно более рациональное.
Нужно ли встревать и освобождать этих людей? Безусловно. Может, эту жизнь, которую мне даровали неизвестные силы, и следовало бы прожить ярко – успев сделать хоть что-то по-настоящему правильное и освободить сколько выйдет христианских душ из басурманского плена.
Вот, уже начинаю размышлять, словно бы и родился здесь. Басурмане… Отличное слово.
– Веди своих спасённых! – приказал я.
На удивление, или же мой голос звучал так уверенно и чётко, но Лучано отправился выполнять приказ.
Понятно, что здесь нельзя никому оставаться. Наверняка ещё не одни стервятники наведаются в разграбленную Рязань, чтобы чем-то поживиться. Когда тигры грызутся за добычу, неподалёку всегда так и шастают шакалы, которые надеются через подлость что-нибудь себе захапать.
Я подошёл к убитому мной главарю банды и принялся его раздевать. Я старался не смотреть на разрубленную голову и сдерживал рвотные позывы, думая лишь о том, что мне нужно одеться. И уже скоро совладал с собой. Ибо холод, который пронизывал меня, стал главной проблемой. Я замерзал.
Тело кипчака было тяжёлое, да и одежда этих времен не имела молний и пуговиц, а руки и ноги у меня совсем застыли. Так что в какой-то момент, ещё не добыв одежды, я даже приблизился к одному из домов, чтобы согреться в дыму пожарища.
Тут же почувствовал себя неловко. На площадь как раз выходили две женщины с пятью детьми. А я стою перед ними – полностью голый. И прикрыться нечем.
Что ж, сейчас не та ситуация, когда стоит стесняться. Перед женщинами мне точно не стыдно. С такими мужскими атрибутами стесняться грешно. Это я в том числе и про поджарую мускулистую фигуру.
– Лучано, раздень этого кипчака, – я указал на главаря. – И дай мне его одежду.
Парень посмотрел на меня. На его лице на секунду отразилось недовольство, скорее всего, потому что я здесь распоряжаюсь. Но он подчинился. Возможно, если бы я выглядел чуть постарше, то и протеста никакого не было бы. А так, даже не смотрясь в зеркало, уже понимал – я довольно молод. Насколько – вопрос вторичный.
– В граде оставаться опасно. Нынче же везде опасно. И нужно искать место, чтобы остаться вдали и схорониться, – я обращался, прежде всего, к женщинам.
Детишки переминались с ноги на ногу, все с виду четырёх-пяти лет. Они выглядывали из-за мамок, толкаясь за спинами женщин. Один маленький свёрток, младенца, женщина держала на руках. Дети были в полушубках, женщины в добротных шубах. Это явно говорило о том, что Рязань была богатым городом.
Да и Русь… Я не историк, я лишь увлекался, когда было на то время, чтением. Но один факт запомнился четко: только к концу XVI века численность населения русских земель сравнилась с домонгольскими показателями.
– Куда ж пойдём, Ратмир Карпович? В Коломну? А там татарвы нет ли? – обратилась ко мне женщина.
Обе женщины казались мне симпатичными, несмотря на то, что имели испуганный, неопрятный и чумазый вид. Одна, помоложе, так и вовсе красавица. Светловолосая, с яркими, зеленью отливающими глазами. В меру полная, но это ещё, видимо, последствия недавних родов. Кулёчек, завёрнутый в множество тканей, именно она держала на руках, прижимала к сердцу.
И нет. Не смотрел я на женщин, как на объект влечения, несмотря на то, что я-то всё ещё голый и как бы… И они не замечали во мне никого, кроме мужчины-защитника. Я – защитник, я хочу, чтобы они выжили.
– Мы придумаем ещё, где переждать нашествие. А пока нужно в лесу вам схорониться. А мне полоняных высвободить, – сказал я. – После же заберем вас и подумаем, как жить дальше.
– Дай срок найти еды, да собрать хоть какой скарб на пепелищах, – сказала женщина, та, что постарше.
– Лучано, ты со мной? – обратился я к арбалетчику, уже облачаясь в рубаху.
И такой предмет одежды нашёлся на убитом мной степняке. Вообще они облачены удивительно привычно, вот словно бы и по-русски. Как описывали дружинников в книгах. Только вместо меча и топора – сабли с односторонней заточкой.
– Лучано, так ты поможешь мне или домой отправишься? – повторил я вопрос.
Генуэзец не сразу ответил. Сомневался. Я же понимал, что для него вернее было бы бежать в свою торговую факторию в Крыму. Это не его война, если только он не по-настоящему правильный мужик.
– С ты, Ратмир, – отвечал мне мужчина. – Опосля решу, как быть я.
Я усмехнулся и похлопал Лучано по плечу. Сделал это так, как и в иной жизни, когда был сильно старше, покровительственно.
Оставлять одних женщин и детей было бы неправильно, если только не убедиться, что они в безопасности. Но и время терять никак нельзя. Так что я понадеялся на Митроху, Митрофана – так звали рассудительного и серьёзного мальчугана, рядом с которым я пробудился.
Мальчонка, не убоявшийся боя и принесший мне меч, не хотел оставаться, но выбора не было. Проводили мы женщин и детей в лес и устремились в путь.
– Да стой ты, нелёгкая! – кричал я на коня, когда взгромоздился на него.
– А ране ты есть добрый конник, – говорил генуэзец, который в седле держался как влитой. – А нынча дурной ты конник.
– Сам дурак. И Запад твой загнивает. Извращуги бесполые, – пробурчал я, едва удерживаясь в седле.
Хотелось, конечно, сказать, что мне просто попался чужой, более строптивый конь, но явно же было видно, что я словно бы растерял навыки верховой езды. Вот так: не имел, но растерял.
В прошлой жизни я пробовал осваивать верховую езду. Думал, что это может пригодиться мне по службе. Мало ли, куда закинет нелёгкая, где не будет дорог или автомобилей.
Так что называть меня полным профаном в этом деле не стоит, могу обидеться и дать в лоб. Тут ещё дело в другом: нужно приноровиться к этому седлу, к стременам неудобным и высоко посаженным. Да и жеребец был, возможно, привыкший к своему хозяину, так что ему просто не нравилось то, что нужно тащить на своем благородном горбу моё седалище.
Найти следы, по которым нам идти за кипчаками, не составляло никакого труда. Видимо, буквально ночью прошёл обильный снег, который полностью затушить горящую Рязань не сумел, однако выше чем по щиколотку белоснежного покрова насыпал.
И мы просто шли по следам от полозьев саней, людей и разных животных. Через два часа пути обнаружилось ещё одно свидетельство…
– Сука, зубами рвать буду, – прорычал я.
Ребёнок… Даже вспоминать не хочу.
Если в этом мире нормальным считается убивать детей и оставлять их на обочине, то я буду учить мразей, что так делать нельзя. Ни с какими детьми. Даже если сильно хочется ворваться в юрту, или где ещё живут кипчаки, вырезать всех родичей, включая детей – так поступать нельзя.
– Мы их нагоняем? – спросил я у Лучано.
Он вновь посмотрел на меня удивлёнными глазами.
– Ну не помню я многого, – понял я смысл взгляда боевого товарища.
Да, мне было бы положено знать, прочесть по следам, настигаем или нет. С какой скоростью идут пленники и их охранники, а как двигаемся мы. Находили и места непродолжительных стоянок. По тому, как давно потушены костры, даже по тому, как справляли нужду, можно было бы понять, догоняем ли мы отряд кипчаков.
– Они вышли поутру, за два часа до нас, – сообщил мне генуэзец.
Судя по всему, мы должны были настигнуть людоловов ещё до сумерек, с учётом, что стемнеть должно рано. Зима всё-таки.
Путь наш лежал через поля и пролески. Мы будто бы пересекали ту зону, что разделяла Лес со Степью. Близко всё-таки Рязань находится к степным просторам. Видимо, всё же с половцами было серьёзное перемирие или даже долгий мир, если процветали города, что на границе находятся. Впрочем, уже не находятся, а находились. Рязани больше не существует, лишь угли и пепел.
– Стоим! – приказал я, когда понял, что в ближайшем пролеске остановились те, кого мы и выслеживали.
Ещё и солнце не показывало признаков скорого своего исчезновения, а мы настигли людоловов и тех людей, которых они решили обречь на унижение и медленную смерть.
Коней мы привязали в редком лесу, выложили им все то, что было в седельных сумках, сено и немного овса, и стали облачаться в светло-серые льняные рубахи, которые надевали поверх доспехов. Так себе маскировочный халат, но вряд ли кто-то в потёмках различит светло-серую ткань от белоснежного снега.
Даже арбалет Лучано и тот укутали в ткань. А ещё мы свои лица измазали известью. Шлемы тоже были обёрнуты. Я не стал брать арбалет. У Лучано в погребе таких было три, да еще и заготовки на парочку. Он мне по дороге уши прожужжал, что русичи не умно поступали, когда отказывались покупать арбалеты. Мол, они, генуэзцы, любую осаду выдержали бы с помощью арбалета…
Сейчас мы находились примерно в полутора километрах от того беспорядочного скопления людей, которое собой представлял лагерь кипчаков.
– Готов? Делай как я! – сказал я и лёг, пополз по-пластунски.
Мы ползли не напрямик. Девали небольшой крюк, чтобы меньше попадать в поле зрения кипчаков. Проползая некоторое расстояние, я всматривался вдаль, анализируя, не обнаружены ли мы. Не привлекли ли внимание те борозды, что на снегу от нас остаются.
Главная проблема состояла не в том, что нас увидят, а что увидят следы, оставляемые нами.
И тут, будто бы Господь нас услышал, начался обильный снегопад. Тяжёлые хлопья снега срывались с небесного свода. Видимость тут же стала близкой к нулевой. Конечно, и мы не могли видеть, но главное, что не видели нас. А ещё практически мгновенно за нами заметались следы.
Метрах в ста пятидесяти от опушки пролеска мы залегли. Отсюда можно было рассмотреть лишь какие-то силуэты, додумывая, что же происходит и где кто находится.
Начинало смеркаться. Сердце стучало чаще. Пока ещё малыми дозами в организм проникал адреналин. Нет людей, которые не волнуются и не испытывают страха. Есть люди, которые умеют страх превозмочь.
– Вперёд! – скомандовал я и подал пример, стал ползти дальше.
Начиналась острая фаза операции, того смелого поступка, который, если я погибну, можно считать за глупость. Ну а если получится добиться своих целей – несомненно, это героическое деяние. Так уж получается, что идиотизм и героизм иногда находятся рядом. И то, каким эпитетом наградить поступок, зависит от конечного результата
Ну разве назовёшь мудрым решение вдвоём вступать в бой с целой дюжиной бойцов? И разве назовёшь взвешенным расчётом то, что мы собирались нападать не глубокой ночью, пока спать будут, а сразу, когда стемнеет?
Но всё это – не без причин. Я прекрасно понимал, что на первой же стоянке часть женщин и девушек подвергнется грубому, ломающему жизнь насилию. И сидеть в засаде, осознавая, что где-то рядом творится такое, я не мог. Я так думаю: если твоя женщина вынуждена терпеть насилие от другого – ты не мужчина. Я русский человек, я не могу, как мужик, допускать, чтобы русскую женщину…
