Глава 2. Особенности пребывания в аду
Лязг железной двери, захлопнувшейся за спиной, в тишине отозвался гулким эхом.
После более-менее проветриваемого лазарета, здесь воздух был спертым и тяжелым, пахнущим застарелой пылью, ржавым металлом, потными тряпками и ещё чем-то неприятным. Действительно, это настоящий карцер, что тут добавить?
Туалета не было. Как я понял, несколько раз в день пленных выводили наружу, а уже там, либо на полигоне, либо в загоне можно было справить нужду. А если приспичило, то можно и в камере – последствия никого не волновали. Дикие, варварские условия. Но что имеем, то имеем.
Вооруженная охрана все в той же серой форме впихнула меня в камеру, закрыла дверь и молча удалилась.
Пока меня вели, я мельком отметил, что половина камер была пуста – это наводило на мысль, что у всех «кукол» тут «программы» разные. Нет какого-то принятого единообразия. Кого куда, как повезет. Естественно, никаких физических или боевых тренировок здесь не было – те, кто все это придумал, совершенно не были заинтересованы в том, чтобы «расходный материал» повышал свои навыки. Сидите, ждите своей участи. Все.
Также несложно предположить, что нас чуть ли не ежедневно будут водить на разные испытания, а все свободное время придется провести здесь. Ну или в лечебном учреждении. Кстати, по поводу лазарета все тоже получалось достаточно мрачно – полноценно лечить таких, как мы, было не в интересах владельцев. Врач, конечно же, был, но ему, в целом, было все равно. Никто возиться с тяжелоранеными не будет – пустая трата средств, времени и сил. Если при незначительном ранении можно было оказать помощь своими силами – пожалуйста. Нет? Значит, расстрел к чертям! Привезут другого, тут текучка, как я уже успел убедиться.
Попутно я узнал, что здесь были не только пленные советские бойцы, но и пакистанцы, арабы, иранцы. И те, и другие, и третьи, в основном – дезертиры, осуждённые за разные мутные дела. Были и преступники, которых не казнили, а передали сюда на растерзание. Их держали отдельно. Фактически, для них здесь верная смерть и мы от них не сильно отличались.
Черт возьми, кто же все это финансирует?! Знает ли об этом месте действующее правительство Пакистана? Сложно сказать! Если нет, то понятно – это всего лишь ширма для подготовки военных. А если да? Кто на такое решился? Кто дал разрешение на это чудовищное дело?
Я остался наедине с мыслями, которые крутились вокруг того, что мне успел рассказать Кикоть. Его рассказ, его безжалостный, лишенный всяких иллюзий взгляд на вещи складывались в картину, более мрачную и безысходную, чем я сначала мог предположить.
Ну да, в девяностых годах в отдаленных уголках страны были такие концентрационные лагеря, о которых почти никто ничего не знал. Вроде как обычная гауптвахта, но по факту это было совсем не так. Если вдуматься, то логика тут была – вместо того, чтобы проводить смертную казнь, таких пленных использовали как материал для спецподразделений. Ну а что? Им все равно подыхать, а тут хотя бы какая-то польза будет. Естественно, об этом было известно в очень узких кругах, без всякой огласки. Но подобное точно было – лично знал одного человека, что служил на таком объекте. Рассказывать об этом он не любил, лишь когда был пьян, его ещё можно было разговорить, да и то несильно.
И вот, я оказался в чем-то подобном. Хреново дело. А впрочем, мы еще поглядим.
По словам Виктора Викторовича, мы и впрямь были не просто пленными. Мы – натуральный расходный материал, своего рода живые мишени в отлаженном механизме чужой военной машины, со своими дикими законами. А, ну и, конечно же, не без помощи американцев. Любое дерьмо, что как-то связано с военными, испытаниями оружия, человеческими жертвами, практически никогда не проходило без помощи заокеанских «друзей».
Уж не это ли место снял наш спутник с камерой, который мы такой ценой вытаскивали с иранской территории? Не эти ли данные Калугин и его коллега в генеральских погонах пытались слить ЦРУ через капитана Филатова?
Черт, если это так, то взаимосвязь просто потрясающая! И то, что я уже успел увидеть, это далеко не все, здесь должно быть что-то ещё, что-то важное. А хитрые и осторожные американцы не любят махать направо и налево грязными трусами! Но тогда генерал Хасан тоже должен быть как-то замешан в этом, пусть даже косвенно… Очень многое ещё неизвестно, а чтобы хоть что-нибудь узнать, нужно всего лишь выживать тут подольше. И глядеть в оба. Впрочем, я вполне могу ошибаться и все это только лишь удачное совпадение!
Однако был тут и светлый луч. Если Шут довез остальных, если камеру доставили в штаб… Если их выслушают и решат использовать эту информацию правильно, во всем этом есть важный, даже в чем-то ключевой смысл. Снимки расшифруют, определят координаты… Помощь может прийти и сюда!
Часов в здании не было, поэтому точного времени никто не знал. Приходилось ориентироваться по внешним признакам, по смене дня и ночи, утра и вечера. Время тут тянулось медленно, словно кисель. Да и куда тут торопиться?
Спустя часа два, всех отсутствующих «кукол» все-таки вернули в камеры. Привели и майора Кикотя. Вроде бы все вернувшиеся были живы, правда, кое-кто пришел с травмами, благо серьезных ранений ни у кого не было.
Когда же наступил закат и тени в коридоре начали вытягиваться, а свет, пробивающийся через небольшую решетку под потолком, постепенно стал рыжим, что-то загудело, открылась входная дверь. Послышался скрежещущий звук, перебиваемый тихим скрипом, будто бы по коридору катили что-то тяжёлое, на маленьких колесиках. Звук периодически прекращался, потом возобновлялся снова. Минуты через три «докатились» и до меня.
Это оказалась довольно большая тележка с большой алюминиевой кастрюлей, сбоку что-то вроде надстройки с полками. Рядом вторая кастрюля, явно меньше предыдущей. Это что, мобильная раздача пищи?
Катил все это добро здоровенный бородатый детина, с огромными кулаками. Повар, наверное.
Одет тоже в серое, но поверх нее было что-то вроде грязного фартука. На боку болтался огромный нож. Дверной засов моей камеры с тяжелым, скрежещущим звуком отодвинулся, дверь приоткрыл идущий рядом вооруженный охранник. Не удостоив меня взглядом, верзила схватился за половник, вывалил на взятую откуда-то снизу помятую жестяную миску кучу какой-то дымящейся серовато-желтой массы. Затем алюминиевой кружкой набрал что-то из кастрюли поменьше. Кружка зеленоватого цвета, явно была старая, с облупившейся эмалью.
– Ужин. Жри, – его угрюмый голос, с диким акцентом прозвучал как констатация факта. Прям чувствовалась безысходность. Кажется, это не афганец, а скорее, таджик. Черт, да тут прям интернациональная солянка получается – зверьё согнали отовсюду. Вот что бывает, когда нет заинтересованной власти, способной контролировать порядок.
Миску с кружкой небрежно швырнули на небольшую полку, вмонтированную прямо в стену болтами. Бледно-бурая жидкость чуть расплескалась по сторонам, закапала на пол. Туда же, на полку, кинули бесформенный кусок лепешки.
Дверь сразу же закрыли, скрежетнул тяжёлый засов. «Повар» и охранник сразу же поехали в обратную сторону – моя камера была последней, и больше им тут делать нечего. Что там дальше по коридору ? я пока ещё не узнал.
Я прислушался, хмыкнул. Подошёл ближе, скептически осмотрел содержимое выданного мне ужина.
В миске лежала комковатая, переваренная масса крупно помолотого бурого риса, в которую небрежно, словно в порыве отвращения, оказались вдавлены мелкие кусочки темного, жилистого мяса. От этого варева шел тяжелый, сладковатый пар, отдававший нотками кардамона и чего-то неопознанного и даже неприятного. Наверняка это сделано для того, чтобы заглушить иной запах еды, которая уже начинала портиться. Сказать, что это пахло – значит, ничего не сказать. Оно заметно воняло, но если вдуматься, разве была какая-то альтернатива? Кушать-то хочется. А с ослабевшим от голода организмом боец совсем не боец.
Жидкость в кружке оказалась некрепким холодным чаем, очень плохого качества. Естественно, без сахара.
Рядом лежал кусок серой, потрескавшейся лепешки, которая уже пару дней как превратилась в натуральный сухарь ? зубы поломать можно.
Это был не ужин. Это была порция «топлива» для завтрашней бойни, унизительная и необходимая. Главное, чтобы «куклы» не сдохли от голода раньше времени, а вкусовые качества готового блюда повара явно не волновали от слова «совсем».
Вилки не было, только гнутая ложка из толстого алюминия – угадывалось влияние СССР. При массовом производстве, в результате чьего-то бесценного мнения, ложек получилось во много раз больше, чем вилок, и найти их теперь можно было по всему миру.
Голод давно уже давал о себе знать. Желудок урчал, кряхтел, подвывал. Я ведь еще и не завтракал, что уж там про обед или ужин говорить?! И несмотря на это, употреблять в пищу вот это совсем не хотелось. Однако прислушавшись, я понял – все остальные товарищи вокруг принялись за ужин без возражений. Значит, подобное здесь в норме.
Я был новичком здесь, а остальные, с разным сроком пребывания тут, уже уяснили, либо так, либо голодай. Но надолго ли тебя хватит?!
Армейская служба за много лет научила меня не думать о вкусном. Еда для разведчика – лишь средство восполнить запас потраченной организмом энергии. Я не замечал ранее подобного, как-то все было условно.
Взял ложку, перемешал. И принялся за дело. Оказалось не так уж и дурно – я много чего пережил, много где был. Бывало, приходилось есть и не такое. Хотя, нормальный гражданский человек, увидев это, возмутился бы со словами: «Куда уж хуже?!»
Я ел механически, работал челюстями, при этом почти не чувствуя вкуса. Тем не менее, на автомате заставлял себя глотать каждый липкий, противный комок. Это был акт поддержания существования, не более. К этому готов не каждый, чтобы прийти к такому, нужна серьезная воля. И крепкая психика.
Снаружи, из соседних камер, доносились такие же звуки: звяканье мисок, приглушенные голоса. Из соседней камеры слева донёсся низкий, хриплый голос, прерываемый коротким кашлем:
– Эй, новенький! Как тебе здешнее меню?
– Привыкнуть можно.
– Это еще по-божески. Вот месяц назад, слышал, одну вареную пшеницу с кукурузой давали, пока один из их «курсантов» не подавился бараньим ребром. Ребро-то, поговаривают, человеческим оказалось.
Раздался хриплый смех. Несколько человек его поддержало. Шутка несмешная, но вполне могла бы оказаться правдой.
Я медленно прислонился к холодной, шершавой стене, к узкой щели у самого пола, откуда доносился голос.
– А что за «не по-божески-то» бывает? – тихо спросил я, глядя на свои потрескавшиеся, покрытые засохшей грязью пальцы.
Сосед флегматично, беззвучно хмыкнул. Я даже не знал, как его зовут. Однако в его голосе ощущалась не только насмешка, но и горькая, выстраданная апатия.
– Да всякое. Сегодня ты с людьми дрался, это так, разминка. Завтра, глядишь, на «охоту» выведут. В горы. Снайпер с дальнобойной винтовкой, а ты – дикий кабан. Беги, прячься за камни, молись. Правила простые: если выстрелял боезапас и не убил, считай, живешь до следующего раза. Иногда просто стенку для стрельбы из нас делают – наденешь их новый бронежилет, встанешь к стене, а они с разных дистанций палят, смотрят, пробьет или нет. Каски свои на нас испытывают. Оружие новое, чтоб отдачу и кучность почувствовали. Мы тут… – он сделал паузу, подбирая слово, – живые манекены. «Куклы», блин. Меня Семеном, кстати, звать. Ты кто такой?
– Максим. Прапорщик, – автоматически ответил я, по старой, армейской привычке. Информацию исказил, конечно же. А фамилии тут никого не интересовали.
– Держись, Максим. Главное – не показывай им свою боль. Не дай услышать свой стон. Они только этого и ждут. А так… какой-никакой, но шанс есть. Как спичка в стогу сена, но есть.
Наш шепот разрезал резкий, злой окрик охранника, проходившего по коридору. Он что-то прокричал на своем языке и с силой ударил прикладом автомата по нашей общей решетке. Дребезжащий, звенящий звук на секунду заполнил камеру. Мы замолчали.
Вскоре свет в коридоре погас, погрузив камеру в густую, почти осязаемую тьму, которую лишь изредка прорезали скользящие лучи прожекторов с вышек. Они ползали по стенам, проникали через окошки внутрь камер. Туда-сюда, туда-сюда.
Я решительно снял с себя пропахнувшие потом и здешним запахом лохмотья, свернул в жесткий, неудобный валик и подложил под голову. Матрас вонял старыми тряпками, плесенью и отчаянием многих таких же, как и я сам. Сон приходил тяжелыми, обрывистыми провалами, в которых песок арены смешивался с ледяным ветром афганских высот и ледяным взглядом Кикотя. К нему тоже нужно было привыкать…
Нас подняли затемно, когда небо на востоке было еще густо-черным, и лишь тонкая, бритвенная полоска света резала горизонт. Металлический лязг замка, грубые пинки в бок.
– Подъем! – доносилось на ломанном русском. – На воду, шакалы! Быстро!
Нас, понурых и спящих на ходу, построили в колонну и под усиленным конвоем, с собакой, рычащей на натянутом поводке, повели по пыльной, утоптанной тропе к небольшому, заиленному озерцу. Вода в нем была очень холодной.
Охрана стояла по периметру, злая, замерзшая, с пальцами на спусковых крючках автоматов, словно мы, обессиленные и полуголые, могли ринуться в атаку. Мылись мы быстро, окунаясь с головой в леденящую воду, сдирая с себя грязь вчерашнего побоища. Холод обжигал кожу, на секунду возвращая ясность мыслей, прогоняя тяжелый морок сна.
На обратном пути, в суматохе построения, я на шаг оказался рядом с Кикотем. Он шел, глядя прямо перед собой, его исхудавшее лицо было непроницаемой маской, но в напряженных мышцах челюсти читалась та же ярость, что клокотала и во мне.
– Думаешь о том же, о чем и я? – тихо, не глядя на меня, бросил он, почти не шевеля губами.
– Если ты о том, чтобы превратить эту помойку в братскую могилу для этих ублюдков, то да, – так же тихо, сквозь зубы, ответил я. – Только разумно ли это делать сейчас? Условия пока еще не те!
– Побег вполне возможен, – его слова были обдуманными, выверенными, как строчки в служебной записке. – Но не сейчас. И не здесь. Нужен подходящий момент. Хаос. Пожар. Не знаю, что-то важное. Сейчас они начеку, как сторожевые псы. Любая попытка – это красивое самоубийство.
Больше мы не смогли обменяться ни словом. Его холодный, аналитический цинизм был как удар нашатыря – резкий, неприятный, но возвращающий к реальности. Он был прав. Мы были скотом рядом с бойней, а любая попытка вырваться сейчас лишь ускорила бы развязку.
На завтрак снова была каша – на этот раз из какого-то неопределенного зерна, серо-зеленая, безвкусная, и кусок того же темного, плохо проваренного мяса с жилами. Мне достался с костью.
– Эй, я вам что, собака? – рявкнул я, но ответом была тишина.
– Берегись костей, – мрачно пошутил кто-то из наших, – а то вдруг у них тут и впрямь, как собака станешь. У них тут это в порядке вещей.
Аппетита не было, но я снова, через силу, заставил себя проглотить все, превращая еду в топливо для ненависти, в энергию, которая однажды должна была вырваться наружу.
Вскоре после приема пищи, нас снова выстроили на плацу. Песок, утоптанный тысячами ног, был холодным и влажным. «Курсанты» – афганцы, пакистанцы, пара смуглых лиц, похожих на арабов, собрались по периметру. Кажется, там были и европейцы. Их настроение было приподнятым, предвкушающим. Неужто сегодняшнее шоу обещало быть зрелищным?
Инструктор, тот самый американец, что привез меня сюда, прошелся вдоль нашего строя, его чисто выбритое лицо лоснилось от самодовольства.
– Сегодня, друзья, у нас особый день! Международные учения, можно сказать! – он выкрикивал по-английски, а переводчик тут же переводил на пушту. – Покажем нашим друзьям, на что способны русские волки! Бой один на один. Победитель получает приз – жизнь до следующего боя, а это само по себе немало. Я приготовил вам кое-что интересное!
Мое имя, вернее, мой номер, выкрикнули одним из первых. Он, кстати, был простым – семьдесят семь двенадцать.
Все в том же загоне, но не слева, а справа. Я неторопливо вышел на песок, привычно гася всплеск адреналина, переводя его в холодную, сосредоточенную ярость. Противник вышел мне навстречу, и по рядам «курсантов» прошел одобрительный, жадный гул. Их тут собралось человек двадцать. Сейчас ставки начнут ставить, уроды…
Показался и мой противник – афроамериканец, настоящий гигант под метр девяносто, с торсом, напоминающим высеченную из черного гранита скульптуру орангутанга. Он был в одних шортах чуть ниже колена, а его перекачанные мускулы играли под блестящей от масла кожей. На его лице была блаженная, почти нарциссическая улыбка. На поясе закрепленные ножны с торчавшей рукоятью.
Он демонстративно потягивался, разминая могучие плечи, и смотрел на меня сверху вниз, как на забавную помеху, досадную, но не серьезную. Уже наверняка решил, что победа за ним?! Ну-ну, я ему объясню, где он ошибся!
– Эй ты, русский мишка! – сказал он на ломаном русском, явно заученной фразой. Его голос был густым и резким. – Покажи, на что ты способен. Я буду тебе делать больно!
– Угу, обязательно!
Он принял идеальную боксерскую стойку, его огромные кулаки, каждый размером половину моей головы, были сжаты.
Я видел перед собой атлета, привыкшего к правилам ринга, к восхищенным взглядам, к победам, дарованным его физической мощью. Блин и почему в американской армии негров так не любят?
Он был силен, уверен в себе. Но у него не было того, что было у меня. Что было у Кикотя, и у всех остальных, кто прошел через настоящий бой – грязный, кровавый, без правил. Он не знал, что такое драться, когда за спиной – стена, а впереди – только смерть или еще большая боль. Он не знал грязи настоящего боя. И в этом была моя слабая, но единственная надежда.
А еще я заметил, что сразу за оградой стоит черный пикап, без вооружения. Без людей. Но в салоне непременно сидел кто-то важный. Это еще кто такой?
Глава 3. Плохое место
Сигнала к бою не было. Афроамериканец, рывком, без предупреждения пошел в атаку.
Здоровый, тяжелый и неповоротливый. Живого веса там точно больше центнера. Видно было, что противник привык выкладываться быстро, да еще и делая из этого шоу. Это как раз тот случай, когда силы и уверенности хоть отбавляй, а с умом не повезло.
Мы сблизились быстро. Вернее, я-то практически остался на месте, а вот противнику явно не терпелось поскорее размяться и помахать кулаками… Очевидно, что он работал на публику, считая все это просто развлечением, которое происходило далеко не в первый раз.
Его первый удар, был тяжелым и размашистым. А еще очень медленным. Он просто выбросил кулак вперед – если такой попадет в челюсть, то, скорее всего, он ее сломает. Нокаут уж точно обеспечен. Само собой, я ожидал чего-то подобного и среагировал вовремя. Не секрет, что по тому, как человек двигается и перемещается, заранее можно просчитать, какой рукой будет нанесен удар, как именно и откуда. А значит, можно продумать и контрмеры.
Я успел отклониться в сторону – его черный кулак просвистел в нескольких сантиметрах от моего виска, да так, что я хорошо ощутил движение воздуха. Используя инерцию его тела, я вошёл в дистанцию, поднырнул под руку и сбоку быстро нанес ему два коротких, но сильных удара ребром ладони по нижним ребрам, как раз над тем местом, где у человека располагается печень. Ударил и отскочил. Но всего на пару мгновений – пока он ничего не понял. Затем, когда соперник опустил руки, то я снова сблизился. Сделал ложный выпад, уклонился от ещё одного удара, пробил ему прямой удар точно в солнечное сплетение. Раздался глухой стук, и негр громко выдохнув, сделав шаг назад. Пошатнулся.
Взгляд у противника изменился. Скорее всего, теперь черный понял, что меня одной только дурью и физической силой не взять. Махать кулаками, как мельница, это, может, и эффектно, но практика не раз показывала, что подобное совершенно неэффективно. Уж точно не с такими, как я.
У афроамериканца сузились глаза, а прежде застывшая на округлой морде улыбка теперь напрочь исчезла. Уж не знаю, что ему сказали, но свою ошибку он осознал. Ничего, это только начало – удивлю его ещё не один раз. Американец узнает, что такое советский разведчик!
Теперь он начал работать осторожнее, покачиваясь и двигаясь практически на одних носках, как боксер-тяжеловес. Конечно, армейские ботинки сорок шестого размера ? это вовсе не тапочки, но, по-видимому, ему это не сильно мешало. Он начал методично обрабатывать меня джебами, держа на дальней дистанции и пытаясь достать до лица.
Левый джеб постоянно маячил неподалёку, то справа, то слева, не давая сконцентрироваться. Правый прямой, который он пытался пробить в голову, я успевал убирать с линии атаки. Я вертелся вокруг него, словно мошка вокруг зажженной электрической лампочки в темноте, однако один из джебов все же вскользь прошел в челюсть. Прострелила острая боль, появился звон в ушах, а во рту я почувствовал солоноватый привкус крови. Я понял, что с долей вероятности, на большой дистанции он меня достанет. Однако и вблизи, если я попаду к нему в захват, он мне кости переломает. С такими противниками нужно поступать иначе.
Нужно было ломать его дыхалку, изматывать выносливость. Добьется дыхание, он сам начнет делать ошибки – а такая туша точно устанет быстрее, чем я. Однако тот начал опасаться, и ошибок стало меньше.
Я двинулся вперед, используя ложный выпад, одновременно подставляясь под его серию ударов. Пропустил джеб, по касательной приняв его на плечо, и тут же рванулся влево, изменил положение, пригнулся. Бросился вправо. Прорвался под руку, нанес болезненный удар в бок, точно по селезёнке, а затем ногой в бедро. Отшатнулся, едва не попал под удар наотмашь. Рука афроамериканца просвистела над головой.
Противник был не только сильным, но и очень устойчивым. Мне удалось его слегка потрепать, но это мне ровным счётом ничего не давало – здоровяк по-прежнему был на ногах и как будто бы не устал.
Время шло медленно. Бой явно затягивался.
И тут зрители не выдержали:
– Боб, да раздави ты этого червяка! Чего так долго возишься?
– Давай, Бобби! Я на тебя поставил! – это кричали на английском. Все остальные просто галдели, разобрать было сложно.
И афроамериканец повелся на призывы. Он снова попер на меня буром, плотно сгруппировавшись и прикрывшись накачанными руками. Он стал мокрым от пота, а потому и тело стало более скользким.
Еще с минуту ничего не происходило. Мы топтались на месте, изредка обмениваясь ударами. Он то и дело мазал, а я не мог достать его так, чтобы нанести хоть сколько-нибудь серьезное повреждение. Наконец, под крики товарищей ему, видимо, надоело осторожничать. Когда я чуть сократил дистанцию, он вдруг резко сорвался с места, растопырив руки, ухватил меня в захват.
Подобного я не ожидал.
Он сдавил так, что у меня перехватило дыхание. Ребра едва ли не затрещали. Я пытался освободить руки, чтобы отработать ему по шее, но он прижал их к моему же собственному телу. Очень примитивный прием, лишенный всякой хитрости. Здесь у него полное преимущество.
У меня в глазах начало темнеть от нехватки кислорода. Толпа ревела, предвкушая очень скорую развязку, неминуемо с моим концом. Я собрал остатки сил и резко дернулся вперед, одновременно опустив голову вниз. Угодил лбом ему точно в переносицу.
