– Ужин. Жри, – его угрюмый голос, с диким акцентом прозвучал как констатация факта. Прям чувствовалась безысходность. Кажется, это не афганец, а скорее, таджик. Черт, да тут прям интернациональная солянка получается – зверьё согнали отовсюду. Вот что бывает, когда нет заинтересованной власти, способной контролировать порядок.
Миску с кружкой небрежно швырнули на небольшую полку, вмонтированную прямо в стену болтами. Бледно-бурая жидкость чуть расплескалась по сторонам, закапала на пол. Туда же, на полку, кинули бесформенный кусок лепешки.
Дверь сразу же закрыли, скрежетнул тяжёлый засов. «Повар» и охранник сразу же поехали в обратную сторону – моя камера была последней, и больше им тут делать нечего. Что там дальше по коридору ‒ я пока ещё не узнал.
Я прислушался, хмыкнул. Подошёл ближе, скептически осмотрел содержимое выданного мне ужина.
В миске лежала комковатая, переваренная масса крупно помолотого бурого риса, в которую небрежно, словно в порыве отвращения, оказались вдавлены мелкие кусочки темного, жилистого мяса. От этого варева шел тяжелый, сладковатый пар, отдававший нотками кардамона и чего-то неопознанного и даже неприятного. Наверняка это сделано для того, чтобы заглушить иной запах еды, которая уже начинала портиться. Сказать, что это пахло – значит, ничего не сказать. Оно заметно воняло, но если вдуматься, разве была какая-то альтернатива? Кушать-то хочется. А с ослабевшим от голода организмом боец совсем не боец.
Жидкость в кружке оказалась некрепким холодным чаем, очень плохого качества. Естественно, без сахара.
Рядом лежал кусок серой, потрескавшейся лепешки, которая уже пару дней как превратилась в натуральный сухарь ‒ зубы поломать можно.
Это был не ужин. Это была порция «топлива» для завтрашней бойни, унизительная и необходимая. Главное, чтобы «куклы» не сдохли от голода раньше времени, а вкусовые качества готового блюда повара явно не волновали от слова «совсем».
Вилки не было, только гнутая ложка из толстого алюминия – угадывалось влияние СССР. При массовом производстве, в результате чьего-то бесценного мнения, ложек получилось во много раз больше, чем вилок, и найти их теперь можно было по всему миру.
Голод давно уже давал о себе знать. Желудок урчал, кряхтел, подвывал. Я ведь еще и не завтракал, что уж там про обед или ужин говорить?! И несмотря на это, употреблять в пищу вот это совсем не хотелось. Однако прислушавшись, я понял – все остальные товарищи вокруг принялись за ужин без возражений. Значит, подобное здесь в норме.
Я был новичком здесь, а остальные, с разным сроком пребывания тут, уже уяснили, либо так, либо голодай. Но надолго ли тебя хватит?!
Армейская служба за много лет научила меня не думать о вкусном. Еда для разведчика – лишь средство восполнить запас потраченной организмом энергии. Я не замечал ранее подобного, как-то все было условно.
Взял ложку, перемешал. И принялся за дело. Оказалось не так уж и дурно – я много чего пережил, много где был. Бывало, приходилось есть и не такое. Хотя, нормальный гражданский человек, увидев это, возмутился бы со словами: «Куда уж хуже?!»
Я ел механически, работал челюстями, при этом почти не чувствуя вкуса. Тем не менее, на автомате заставлял себя глотать каждый липкий, противный комок. Это был акт поддержания существования, не более. К этому готов не каждый, чтобы прийти к такому, нужна серьезная воля. И крепкая психика.
Снаружи, из соседних камер, доносились такие же звуки: звяканье мисок, приглушенные голоса. Из соседней камеры слева донёсся низкий, хриплый голос, прерываемый коротким кашлем:
– Эй, новенький! Как тебе здешнее меню?
– Привыкнуть можно.
– Это еще по-божески. Вот месяц назад, слышал, одну вареную пшеницу с кукурузой давали, пока один из их «курсантов» не подавился бараньим ребром. Ребро-то, поговаривают, человеческим оказалось.
Раздался хриплый смех. Несколько человек его поддержало. Шутка несмешная, но вполне могла бы оказаться правдой.
Я медленно прислонился к холодной, шершавой стене, к узкой щели у самого пола, откуда доносился голос.
– А что за «не по-божески-то» бывает? – тихо спросил я, глядя на свои потрескавшиеся, покрытые засохшей грязью пальцы.
Сосед флегматично, беззвучно хмыкнул. Я даже не знал, как его зовут. Однако в его голосе ощущалась не только насмешка, но и горькая, выстраданная апатия.
– Да всякое. Сегодня ты с людьми дрался, это так, разминка. Завтра, глядишь, на «охоту» выведут. В горы. Снайпер с дальнобойной винтовкой, а ты – дикий кабан. Беги, прячься за камни, молись. Правила простые: если выстрелял боезапас и не убил, считай, живешь до следующего раза. Иногда просто стенку для стрельбы из нас делают – наденешь их новый бронежилет, встанешь к стене, а они с разных дистанций палят, смотрят, пробьет или нет. Каски свои на нас испытывают. Оружие новое, чтоб отдачу и кучность почувствовали. Мы тут… – он сделал паузу, подбирая слово, – живые манекены. «Куклы», блин. Меня Семеном, кстати, звать. Ты кто такой?
– Максим. Прапорщик, – автоматически ответил я, по старой, армейской привычке. Информацию исказил, конечно же. А фамилии тут никого не интересовали.
– Держись, Максим. Главное – не показывай им свою боль. Не дай услышать свой стон. Они только этого и ждут. А так… какой-никакой, но шанс есть. Как спичка в стогу сена, но есть.
Наш шепот разрезал резкий, злой окрик охранника, проходившего по коридору. Он что-то прокричал на своем языке и с силой ударил прикладом автомата по нашей общей решетке. Дребезжащий, звенящий звук на секунду заполнил камеру. Мы замолчали.
Вскоре свет в коридоре погас, погрузив камеру в густую, почти осязаемую тьму, которую лишь изредка прорезали скользящие лучи прожекторов с вышек. Они ползали по стенам, проникали через окошки внутрь камер. Туда-сюда, туда-сюда.
Я решительно снял с себя пропахнувшие потом и здешним запахом лохмотья, свернул в жесткий, неудобный валик и подложил под голову. Матрас вонял старыми тряпками, плесенью и отчаянием многих таких же, как и я сам. Сон приходил тяжелыми, обрывистыми провалами, в которых песок арены смешивался с ледяным ветром афганских высот и ледяным взглядом Кикотя. К нему тоже нужно было привыкать…
Нас подняли затемно, когда небо на востоке было еще густо-черным, и лишь тонкая, бритвенная полоска света резала горизонт. Металлический лязг замка, грубые пинки в бок.
– Подъем! – доносилось на ломанном русском. – На воду, шакалы! Быстро!
Нас, понурых и спящих на ходу, построили в колонну и под усиленным конвоем, с собакой, рычащей на натянутом поводке, повели по пыльной, утоптанной тропе к небольшому, заиленному озерцу. Вода в нем была очень холодной.
Охрана стояла по периметру, злая, замерзшая, с пальцами на спусковых крючках автоматов, словно мы, обессиленные и полуголые, могли ринуться в атаку. Мылись мы быстро, окунаясь с головой в леденящую воду, сдирая с себя грязь вчерашнего побоища. Холод обжигал кожу, на секунду возвращая ясность мыслей, прогоняя тяжелый морок сна.
На обратном пути, в суматохе построения, я на шаг оказался рядом с Кикотем. Он шел, глядя прямо перед собой, его исхудавшее лицо было непроницаемой маской, но в напряженных мышцах челюсти читалась та же ярость, что клокотала и во мне.
– Думаешь о том же, о чем и я? – тихо, не глядя на меня, бросил он, почти не шевеля губами.
– Если ты о том, чтобы превратить эту помойку в братскую могилу для этих ублюдков, то да, – так же тихо, сквозь зубы, ответил я. – Только разумно ли это делать сейчас? Условия пока еще не те!
– Побег вполне возможен, – его слова были обдуманными, выверенными, как строчки в служебной записке. – Но не сейчас. И не здесь. Нужен подходящий момент. Хаос. Пожар. Не знаю, что-то важное. Сейчас они начеку, как сторожевые псы. Любая попытка – это красивое самоубийство.
Больше мы не смогли обменяться ни словом. Его холодный, аналитический цинизм был как удар нашатыря – резкий, неприятный, но возвращающий к реальности. Он был прав. Мы были скотом рядом с бойней, а любая попытка вырваться сейчас лишь ускорила бы развязку.
На завтрак снова была каша – на этот раз из какого-то неопределенного зерна, серо-зеленая, безвкусная, и кусок того же темного, плохо проваренного мяса с жилами. Мне достался с костью.
– Эй, я вам что, собака? – рявкнул я, но ответом была тишина.
– Берегись костей, – мрачно пошутил кто-то из наших, – а то вдруг у них тут и впрямь, как собака станешь. У них тут это в порядке вещей.
Аппетита не было, но я снова, через силу, заставил себя проглотить все, превращая еду в топливо для ненависти, в энергию, которая однажды должна была вырваться наружу.
Вскоре после приема пищи, нас снова выстроили на плацу. Песок, утоптанный тысячами ног, был холодным и влажным. «Курсанты» – афганцы, пакистанцы, пара смуглых лиц, похожих на арабов, собрались по периметру. Кажется, там были и европейцы. Их настроение было приподнятым, предвкушающим. Неужто сегодняшнее шоу обещало быть зрелищным?
Инструктор, тот самый американец, что привез меня сюда, прошелся вдоль нашего строя, его чисто выбритое лицо лоснилось от самодовольства.
– Сегодня, друзья, у нас особый день! Международные учения, можно сказать! – он выкрикивал по-английски, а переводчик тут же переводил на пушту. – Покажем нашим друзьям, на что способны русские волки! Бой один на один. Победитель получает приз – жизнь до следующего боя, а это само по себе немало. Я приготовил вам кое-что интересное!
Мое имя, вернее, мой номер, выкрикнули одним из первых. Он, кстати, был простым – семьдесят семь двенадцать.
Все в том же загоне, но не слева, а справа. Я неторопливо вышел на песок, привычно гася всплеск адреналина, переводя его в холодную, сосредоточенную ярость. Противник вышел мне навстречу, и по рядам «курсантов» прошел одобрительный, жадный гул. Их тут собралось человек двадцать. Сейчас ставки начнут ставить, уроды…
Показался и мой противник – афроамериканец, настоящий гигант под метр девяносто, с торсом, напоминающим высеченную из черного гранита скульптуру орангутанга. Он был в одних шортах чуть ниже колена, а его перекачанные мускулы играли под блестящей от масла кожей. На его лице была блаженная, почти нарциссическая улыбка. На поясе закрепленные ножны с торчавшей рукоятью.
Он демонстративно потягивался, разминая могучие плечи, и смотрел на меня сверху вниз, как на забавную помеху, досадную, но не серьезную. Уже наверняка решил, что победа за ним?! Ну-ну, я ему объясню, где он ошибся!
– Эй ты, русский мишка! – сказал он на ломаном русском, явно заученной фразой. Его голос был густым и резким. – Покажи, на что ты способен. Я буду тебе делать больно!
– Угу, обязательно!
Он принял идеальную боксерскую стойку, его огромные кулаки, каждый размером половину моей головы, были сжаты.
Я видел перед собой атлета, привыкшего к правилам ринга, к восхищенным взглядам, к победам, дарованным его физической мощью. Блин и почему в американской армии негров так не любят?
Он был силен, уверен в себе. Но у него не было того, что было у меня. Что было у Кикотя, и у всех остальных, кто прошел через настоящий бой – грязный, кровавый, без правил. Он не знал, что такое драться, когда за спиной – стена, а впереди – только смерть или еще большая боль. Он не знал грязи настоящего боя. И в этом была моя слабая, но единственная надежда.
А еще я заметил, что сразу за оградой стоит черный пикап, без вооружения. Без людей. Но в салоне непременно сидел кто-то важный. Это еще кто такой?
Глава 3. Плохое место
Сигнала к бою не было. Афроамериканец, рывком, без предупреждения пошел в атаку.
Здоровый, тяжелый и неповоротливый. Живого веса там точно больше центнера. Видно было, что противник привык выкладываться быстро, да еще и делая из этого шоу. Это как раз тот случай, когда силы и уверенности хоть отбавляй, а с умом не повезло.
Мы сблизились быстро. Вернее, я-то практически остался на месте, а вот противнику явно не терпелось поскорее размяться и помахать кулаками… Очевидно, что он работал на публику, считая все это просто развлечением, которое происходило далеко не в первый раз.
Его первый удар, был тяжелым и размашистым. А еще очень медленным. Он просто выбросил кулак вперед – если такой попадет в челюсть, то, скорее всего, он ее сломает. Нокаут уж точно обеспечен. Само собой, я ожидал чего-то подобного и среагировал вовремя. Не секрет, что по тому, как человек двигается и перемещается, заранее можно просчитать, какой рукой будет нанесен удар, как именно и откуда. А значит, можно продумать и контрмеры.
Я успел отклониться в сторону – его черный кулак просвистел в нескольких сантиметрах от моего виска, да так, что я хорошо ощутил движение воздуха. Используя инерцию его тела, я вошёл в дистанцию, поднырнул под руку и сбоку быстро нанес ему два коротких, но сильных удара ребром ладони по нижним ребрам, как раз над тем местом, где у человека располагается печень. Ударил и отскочил. Но всего на пару мгновений – пока он ничего не понял. Затем, когда соперник опустил руки, то я снова сблизился. Сделал ложный выпад, уклонился от ещё одного удара, пробил ему прямой удар точно в солнечное сплетение. Раздался глухой стук, и негр громко выдохнув, сделав шаг назад. Пошатнулся.
Взгляд у противника изменился. Скорее всего, теперь черный понял, что меня одной только дурью и физической силой не взять. Махать кулаками, как мельница, это, может, и эффектно, но практика не раз показывала, что подобное совершенно неэффективно. Уж точно не с такими, как я.
У афроамериканца сузились глаза, а прежде застывшая на округлой морде улыбка теперь напрочь исчезла. Уж не знаю, что ему сказали, но свою ошибку он осознал. Ничего, это только начало – удивлю его ещё не один раз. Американец узнает, что такое советский разведчик!
Теперь он начал работать осторожнее, покачиваясь и двигаясь практически на одних носках, как боксер-тяжеловес. Конечно, армейские ботинки сорок шестого размера ‒ это вовсе не тапочки, но, по-видимому, ему это не сильно мешало. Он начал методично обрабатывать меня джебами, держа на дальней дистанции и пытаясь достать до лица.
Левый джеб постоянно маячил неподалёку, то справа, то слева, не давая сконцентрироваться. Правый прямой, который он пытался пробить в голову, я успевал убирать с линии атаки. Я вертелся вокруг него, словно мошка вокруг зажженной электрической лампочки в темноте, однако один из джебов все же вскользь прошел в челюсть. Прострелила острая боль, появился звон в ушах, а во рту я почувствовал солоноватый привкус крови. Я понял, что с долей вероятности, на большой дистанции он меня достанет. Однако и вблизи, если я попаду к нему в захват, он мне кости переломает. С такими противниками нужно поступать иначе.
Нужно было ломать его дыхалку, изматывать выносливость. Добьется дыхание, он сам начнет делать ошибки – а такая туша точно устанет быстрее, чем я. Однако тот начал опасаться, и ошибок стало меньше.
Я двинулся вперед, используя ложный выпад, одновременно подставляясь под его серию ударов. Пропустил джеб, по касательной приняв его на плечо, и тут же рванулся влево, изменил положение, пригнулся. Бросился вправо. Прорвался под руку, нанес болезненный удар в бок, точно по селезёнке, а затем ногой в бедро. Отшатнулся, едва не попал под удар наотмашь. Рука афроамериканца просвистела над головой.
Противник был не только сильным, но и очень устойчивым. Мне удалось его слегка потрепать, но это мне ровным счётом ничего не давало – здоровяк по-прежнему был на ногах и как будто бы не устал.
Время шло медленно. Бой явно затягивался.
И тут зрители не выдержали:
– Боб, да раздави ты этого червяка! Чего так долго возишься?
– Давай, Бобби! Я на тебя поставил! – это кричали на английском. Все остальные просто галдели, разобрать было сложно.
И афроамериканец повелся на призывы. Он снова попер на меня буром, плотно сгруппировавшись и прикрывшись накачанными руками. Он стал мокрым от пота, а потому и тело стало более скользким.
Еще с минуту ничего не происходило. Мы топтались на месте, изредка обмениваясь ударами. Он то и дело мазал, а я не мог достать его так, чтобы нанести хоть сколько-нибудь серьезное повреждение. Наконец, под крики товарищей ему, видимо, надоело осторожничать. Когда я чуть сократил дистанцию, он вдруг резко сорвался с места, растопырив руки, ухватил меня в захват.
Подобного я не ожидал.
Он сдавил так, что у меня перехватило дыхание. Ребра едва ли не затрещали. Я пытался освободить руки, чтобы отработать ему по шее, но он прижал их к моему же собственному телу. Очень примитивный прием, лишенный всякой хитрости. Здесь у него полное преимущество.
У меня в глазах начало темнеть от нехватки кислорода. Толпа ревела, предвкушая очень скорую развязку, неминуемо с моим концом. Я собрал остатки сил и резко дернулся вперед, одновременно опустив голову вниз. Угодил лбом ему точно в переносицу.
Раздался отчетливый хруст. Брызнула кровь.
Афроамериканец заревел от боли и шока, его хватка мгновенно ослабла. Я вывернулся, словно угорь, и, не давая ему опомниться, нанес ему сильнейший удар коленом точно в пах. Он вытаращил глаза от еще более ошеломительной боли, согнулся пополам, издав хриплый стон. Его и без того приплюснутый, как пельмень, нос, теперь не был похож ни на что. Огромная, бесформенная, окровавленная плямба. Текла кровь, капая ему же на грудь.
Я не стал останавливаться – в настоящем бою, тем более таком, совершенно нет времени на жалость. Пока он стоял, согнувшись, я нанес ему нисходящий удар основанием ладони по затылку, добивая его в шею. Его тело обмякло, он рухнул на колени, ткнувшись мордой в песок. Он еще попытался встать, но тут же получил прямой левой точно в челюсть. Я в этот удар вложил все силы – зубы у того клацнули так громко, что там наверняка ни одной целой пломбы на месте не осталось.
Впрочем, не факт.
Отчего-то вспомнил, что у черных американцев с зубами часто все лучше, чем у белых. Чем именно это обосновано ‒ я уже не помнил, но вот сейчас, глядя на свой окровавленный кулак, я почему-то вспомнил этот абсолютно бесполезный для меня в этой ситуации факт. А мой противник, получив контрольный, тяжело и беззвучно рухнул на песок, больше не двигаясь. Ну, что тут скажешь? Кинг-Конг жив, но это неточно. Может, мой последний удар ему какой-нибудь из позвонков сместил и америкос уже нежилец? Все может быть…
На песчаном «ринге» воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра, да далекими хлопками выстрелов. Зрители замерли от увиденного – такого результата боя они совершенно не ожидали! Затем толпа «курсантов» взорвалась недовольным гулом, свистом и криками на разных языках. Они пришли смотреть на неминуемую и красивую смерть «русского» солдата, а не на его победу. Тем более такую.
Американец-инструктор, стоявший с краю загона, быстрыми шагами пересек плац. Лицо перекошено от злости и напряжения, взгляд яростный, едва сдерживаемый. Ну да, теперь-то шоу не получилось, а потому и настроение у него резко изменилось.
Его рука молниеносно потянулась к кобуре на бедре.
– Вот дерьмо! – заорал он, направляя на меня ствол пистолета. – Русский, ты чего натворил! Все, конец тебе!
Он взвел курок. Взгляд его был пустым и холодным. Я замер, глядя в черное отверстие дула, прекрасно понимая, что все кончится вот сейчас, на этом грязном песке. Однако я в это не поверил. Вот чисто интуитивно я понимал, что все это какая-то плохо продуманная демонстрация, но эмоции свои он держал под контролем и срываться не собирался.
Секунда. Другая.
Пять секунд. Десять. Тишина.
Глаза закрывать я не стал. Если уж решили меня пристрелить, то с закрытыми глазами я точно не умру. Не дождутся, черти! Просто стоял и молча смотрел на дуло пистолета. Это была Беретта, в Афгане я такие видел уже не один раз.
Как я и думал, выстрела не последовало. Резкий, пронзительный гудок, не один, а дважды, пробился сквозь шум толпы. Все, включая инструктора, резко обернулись. Из черного пикапа, стоявшего в тени за оградой, высунулась рука и отрывисто помахала, явно отдавая приказ. Инструктор, скрипя зубами так, что было слышно даже на расстоянии, с силой опустил пистолет, всадив его обратно в кобуру. Затем направился к пикапу.
Ему пришлось обходить ограду через отдельный проход в стороне, поэтому пауза явно затянулась. Американец подошел к пикапу со стороны пассажирского сиденья. Начал что-то говорить, но быстро замолчал. Только слушал и изредка кивал головой.
Затем он вернулся обратно.
– Семьдесят семь двенадцать! В карцер! Живо! – прошипел он, и его глаза пообещали, что это еще далеко не конец. Интересно, кто же вмешался? Кто посчитал, что меня рано убирать?!
Двое охранников в серой форме грубо схватили меня под руки и, попытавшись согнуть в болевом приеме, потащили с «ринга» к нашему одноэтажному зданию с камерами. Когда мы подходили, оттуда уже вытащили Семена. Тот выглядел уверенно, но глаза все равно были расширены от страха и непонимания того, что его ждет дальше.
Краем глаза я увидел, как с окровавленного песка забирают поверженного американца. Тот не только не мог сам идти, он даже подняться не мог. Одновременно я увидел, как на «ринг» вышел другой «курсант». Им был крупный боец, в зеленых камуфляжных штанах, полностью лысый, зато в солнечных очках. Даже и не понять, кто это по национальности. Скорее всего, европеец.
Вот твари. Устроили тут гладиаторские бои на развлечение публике. Зрителей нагнали, причем они тоже те еще уроды: все происходящее здесь ‒ весело и круто. Моральная сторона как будто бы вообще никого не волновала.
Семен, выглядевший уставшим и подавленным, двигался как-то вяло. Никаких оваций, только равнодушное молчание – его жизнь никого здесь не волновала.
Больше я ничего не увидел – меня завели в камеру. Привычно лязгнул закрывшийся засов.
– Громов, ты там как? – раздался взволнованный голос Кикотя. – Нормально?
– Жить буду, – отозвался я, все еще чувствуя солоноватый металлический привкус крови во рту. – Помяли, слегка. Зато чернокожему я ребра пересчитал и морду лица хорошо подправил. Красавцем и раньше не был, а теперь тем более. Там Семена повели после меня.
