Я вернулся в комнату, запер за собой дверь. Погрузился в тишину – только старые часы на стене тикали так, будто отсчитывают последние минуты.
Подошёл к сейфу. Внутри, среди пачек потрёпанных бумаг и баксов, лежала граната. Старый трофей. Я привёз её из Чечни на память. Когда мы попали в засаду, я хотел ей подорваться и прикрыть отход пацанов… не понадобилось. Яшка тогда меня спас. И вот теперь настала моя пора спасать. Его сына, сестру, пацанов… да и самого себя, в конце концов.
Я взял гранату, перекатил в ладони, словно взвешивая собственную судьбу. Сел на край кровати и сжал гранату так, что пальцы побелели.
Я прекрасно понимал, что на «стрелке» разговаривать никто не станет. Аля, по сути, своим звонком прислал мне чёрную метку. Он знал, что я не для того спортзал держал и пацанов по дворам собирал, чтобы смотреть, как их завтра сажают на иглу.
Я посмотрел в зеркало на стене. Оттуда смотрел человек с тяжёлым взглядом. Лицо уставшее, морщины в уголках глаз.
– Ну что, Вован, – прошептал я. – Конец так конец. Но правильный.
Я сунул гранату в карман пальто.
***
Я вышел на улицу один. Пацанов брать не стал. Карман пальто оттягивала граната.Над головой мигала вывеска ларька, буквы гасли и вспыхивали. Во дворе тусовались подвыпившие работяги, курили дешёвые сигареты, смеялись громко и пусто. Один из них на секунду поймал мой взгляд и сразу отвёл глаза.
На лавке в другом конце двора сидела молодёжь. Подростки шаркали ногами, матерились, делая вид, что «живут по-взрослому»… завидев меня, они притихли сразу же. Знали, что я против разговоров «по понятиям». Увы, в девяностые выбор был невелик – либо ты лох, либо бандит. Я это слишком хорошо понимал.
Двор был знаком до каждой трещины в асфальте.
Я вышел из двора на пустырь у недостроенной многоэтажки. Фонари вдоль дороги не горели, но чёрный «мерин» стоял с включёнными габаритами. Тонированные стёкла, мотор урчит ровно… вокруг ни души.
Меня ждали.
Я шёл медленно, руки в карманах пальто, пальцы касались гранаты. Меня заметили сразу.
Дверь приоткрылась, и наружу высунулся Аля, привстав из машины.
– Давай, Вован, садись. Ждём тебя, брат, – и чуть тише добавил. – Не ссы, я уже обо всем перетер, все будет тип-топ…
Я сел на заднее сиденье, рядом с Крещёным, захлопнул дверцу. В салоне сидели трое. Двое спереди и Аля рядом со мной.
Толстые, рожи ухоженные и наглые мигом обернулись и посмотрели так, будто они тут хозяева жизни. Я узнал эту парочку – авторитеты. Один из них и был Бармалей. Думают, что им всё позволено…, а остальные всё проглотят.
Но я им всё испорчу.
– Ну что, Вова. Пришёл всё-таки. Правильно сделал. По-людски побазарим, – прохрипел Бармалей прокуренным голосом, щуря свинячьи глазки.
Я молча кивнул. Это они позвали меня на стрелку, пусть базарят, а я послушаю до чего там они договорились с Алей у меня за спиной.
– Ну что, Вова, ты же умный парень, – продолжил второй авторитет. – Чего ломаться, не телка же? Будешь с нами, и всё будет тип-топ. Пацанам твоим хватит на хлеб, а тебе ещё и икоркой сверху помазать. Все будут довольны.
Бармалей усмехнулся шире, блеснул золотым зубом. Сладко стелил. Знаю я такой «подкат». Навалит кучу комплиментов, горизонты с золотыми горами очертит, а потом…
Потом скажет, что будет, если не согласиться.
– А если не добазаримся… – он почти хрюкнул, как самый настоящий хочу. – Не обессудь, завтра всё тут сгорит к буям. И твой подвал, и твои мешки, и пацаны твои сами к нам в очередь встанут.
Я слушал. В кармане пальто пальцы играли кольцом гранаты.
– Не дёргайся, – продолжил второй авторитет. – Сейчас все по одним правилам живут. Тут или ты сам по правилам двигаешься, или в землю ложишься. Третьего не дано. Да и, Вован, насильно дурь никто никому не запихивает, это если по морали рассуждать…
– Давай короче, конкретно, ты же пацанов своих дёрнул? У нас в багажнике дури на год на район хватит… – вещал Бармалей. – Тебе пять процентов с каждой партии, цену сам у стравливай…
Я уже не слушал, потому что прекрасно понимал, к чему всё идёт. Либо я здесь и сейчас соглашусь прогнуться под них, либо не уйду с этого пустыря. Сквозь затемнённые окна я боковым зрением увидел, как к пустырю подъехал ещё один автомобиль. За его рулём и был мой палач…
В багажнике «мерса» лежала дурь. В машине сидели боссы… я прекрасно понимал, что если сейчас бахнет, то Москва встанет на уши. Так что я уже всё решил.
Я повернул голову к окну. За стеклом застыл двор, такой знакомый. Там, в полутьме, я увидел силуэт Машки на втором этаже, возле окна. На углу двора, в беседке, толпились мои пацаны. Они смотрели на «мерса», словно знали, что решается что-то большее, чем просто разборка.
Они должны запомнить, что за своих надо идти до конца.
– Аля, ты за? – я повернулся к Крещенному.
– Вован, от таких предложений не откалываются, – заверил он.
Падла ты Аля, конченная.
Я вернул взгляд на авторитетов и уже не видел в них людей. Передо мной сидели шакалы, жрущие мою страну, город, моих пацанов и их будущее.
Я чуть наклонился вперёд, стискивая в кармане гранату.
– Вы правила свои другим рассказывайте, – спокойно заверил я авторитетов. – Я свои выбираю сам.
Авторитеты переглянулись. Нахмурились.
– Слышь, ты как базаришь, шпага… Аля, ты же говорил, понятливый пацан…
– Я пацанов от дури тянул. А вы хотите, чтобы я сам их травил? – я вскинул бровь.
Аля побледнел…, а я вытащил гранату из кармана – зелёный корпус блеснул в полумраке салона.
Секунду никто не понял, что происходит.Потом я дёрнул чеку. Металл звякнул, и тишина в салоне стала вязкой.
Первый авторитет, что сидел на водительском сиденье, взвыл как свинья перед убоем:
– Ты чё, псих?!
Руки у этой свиньи задрожали, глаза забегали.
Второй, за рулём, медленно потянулся к пистолету в бардачке. Лицо его налилось кровью.
– Ты че брат?! – Аля было бросился на меня.
Но я коротко угомонил его локтем по переносице.
– В Чечне я вас не добил… – процедил я. – Значит, здесь добью.
Один из главарей дёрнулся, хотел выскочить наружу. Другой всё ещё тянулся к пистолету, а я выкинул руку вперёд и отпустил гранату.
– За своих – до конца, – были мои последние слова.
Мир вспыхнул белым.
Глава 2
Я очнулся, и первое, что увидел – свежевыкрашенные стены и шкаф с папками.Я сидел за столом, передо мной раскрыта папка, а напротив над столешницей склонилась женщина под тридцать с копной тёмных волос. Строгий костюм, зона декольте без выреза, но под кофточкой грудь хорошая – размера четвёртого точно.Рядом с барышней стоял мужик в спортивном костюме, крепкий и подтянутый, с перебинтованной ногой, на костылях. Ещё одно место за столом пустовало, кресло отодвинуто…
Охренел?Пожалуй, это было мягко сказано. Я не знал, где нахожусь и кто эта пышногрудая и поломанный. Куда делся Бармалей, Аля и ещё один жирный козёл?
Мозг судорожно попытался сделать первые выводы. У мужика сломана нога – значит, я в больничке? А девка выходит врач? Судя по банке «Нескафе» и мобиле с истёртыми кнопками, люди из обеспеченных. Наверное, баба заведующая, а мужик какой блатной?
Стоп…А я тут при чём? Я же на гранате подорвался!
Впрочем, первые же выводы разбились, как стекло, о слова пышногрудой красотки.– Времени совершенно нет, Владимир Петрович, – отрезала она, словно я уже что-то был должен. – Вы теперь ведёте ОБЖ и физкультуру.
Ни хрена как базарит. Баба с замашками начальницы, видно сразу.– Временно, конечно. Просим вас согласиться, иначе директор…
Она замялась, видимо подбирая сравнение, покосилась на чашку с кофе, от которого поднимался пар.– Вместо кофе нас растворит!
Я моргнул.– Что? – мой голос прозвучал чужим.Какого вообще хрена…
– Надо заместить нашего физрука, – кивнула пышногрудая бестия на мужика с костылями. – Он травмировался.
Тот фыркнул, будто оправдывался:– Вы же знаете этих детей. Избалованные… они меня довели. Я только отвернулся, а они… – он махнул рукой. – Короче, нога теперь вот, на полгода к костылям прикован!
Ни хрена се, как заворачивают…
Ясно же, что какая-то галимая постанова. До меня, кажется, начало доходить… я выжил, полечился в больничке, а оттуда меня уже в дурку определили. Ну а что, социально опасный элемент, сам себя гранатой подорвал.
Другого объяснения попросту не находилось.
Я перевёл взгляд на пышногрудую. Она смотрела на меня жёстко, будто приказывала. Но кончики губ приподнялись в улыбке – такой же фальшивой, как она сама.– Вы единственный мужчина учитель в школе. Ну не будет же ОБЖ вести женщина? – она театрально заломила руки.
Во моросит…
Я медленно обвёл взглядом кабинет. На стене висел календарь. Большие цифры, яркая реклама какого-то банка. Я скользнул глазами по цифре года… 2025 год. Я застыл, глядя на эту цифру. Какого хрена?
– Сейчас придёт директор, – продолжала «пятый размер», не заметив моего оцепенения. – И мы вашу кандидатуру быстренько согласуем.
На этом сюрпризы не закончились: взгляд упал на собственные руки, которые я всё это время держал на столе. Видимо листал листы в папке – там, кстати, был список фамилий учеников.
Так вот, взглянув на свои руки, я охренел окончательно. Вместо моих мозолистых трудовых пальцев я видел толстые пухлые пальцы-сардельки с нежной кожей… тоже такой приход?
В голове загудело, обрушился поток мыслей. Это что за засада, кто-то с воспалённым воображением «Назад в будущее» пересмотрел? И время унесло меня куда-то, где я никогда не должен был оказаться. И теперь я… кто? Учитель.
Однозначно – шапито!
Но не всегда надо сначала думать, а потом делать. Иначе мысли меня накроют с головой. Да и проверить – могу ли я отсюда свалить, тоже будет не лишним.– Ребят, нет, вы что-то попутали, – сказал я, резко вставая. – Это не моё. Я пошёл.
Стул скрипнул, когда я отодвинул его. Учитель, ОБЖ, физкультура… Я же чётко помнил, чем всё закончилось – вспышкой, жаром и тьмой. Да меня хоронить были должны в закрытом гробу, а не вот это вот все…
Я шагнул к двери. На ней висело мутное зеркало, зацарапанное, с трещиной по углу.Я бросил взгляд и… застыл.
На меня смотрел толстяк. Лицо круглое, рыхлое, добродушное, в увеличительных очках. Подбородок раздвоился, шея перетянута воротником рубашки и галстуком. Я машинально тронул себя за щёку, и в отражении толстые пальцы повторили движение.
– Да ну нахрен… – выдохнул я.
Смотрю – рожа чужая, жирная, очки, пузо. Хоть плачь, хоть смейся.Вот это клоуна мне подсунули… Да я в девяностые с таким рылом даже на «стрелку» не подошёл бы – засмеяли бы и закопали рядом.
Дверь в этот момент распахнулась. На пороге появился мужчина под полтинник, в строгом костюме, с папкой в руке.– Аля-улю, паси гусей! – сказал он, входя.
Я узнал голос. Он был… будто из другой жизни. Мужчина продолжил уже серьёзнее:– Если мы не выиграем олимпиаду хотя бы по одному предмету, школу прикроют. Финансирования больше не будет! – объявил он. – Вы представляете, что они удумали!
– Это же невозможно! – поддакнула сисястая, хотя ее никто и не спрашивал.
Я смотрел на вошедшего и не верил глазам. Черты лица повзрослели, осунулись, но я узнал этого человека сразу. Передо мной стоял пацанёнок, которого я помнил ещё с девяностых. Лёнька, сын моего друга Яши.
– Владимир Петрович, чего вы так на меня смотрите, вас это тоже касается! Или вы не проходите по программе «Земский учитель»? Сейчас нашу школу закроют, и вы будете вынуждены продать свой автомобиль, чтобы рассчитаться с государст…
Он не договорил. Потому что я взял его за щёку и потянул. Ну развод же? Грим же?– Да что вы делаете?! – заверещал «пацанёнок», пытаясь увернуться.
У поломанного глаза на лоб полезли, а пышногрудая аж руками всплеснула. Да хрен как-то я на них клал… тут бы понять, что вообще происходит.
И я понял.Понял, что никакой это не грим, под моими пальцами самая настоящая кожа…
– У тебя ресница на щёку упала, хотел убрать, – заверил я, отпуская щёку Лёни.
На миг я задумался, принимая решение. Уйти? Можно… но, пожалуй, правильным будет во всей этой каше разобраться. Так что, сперва-наперво, попытаюсь узнать вводные.
Я сел обратно на стул, чувствуя, как всё вокруг рушится и собирается заново.– Вот так, Владимир Петрович, – директор положил папку на стол. – Или мы держимся, или это конец…
Я всё ещё не мог оторвать взгляда от директора. Передо мной сидел уже взрослый мужчина в костюме, но в чертах лица всё равно проглядывал тот пацанёнок из девяностых.– София Михайловна, вы же обрисовали уже Владимиру Петровичу, нашему бесценному специалисту, общую картину? – обратился Лёня к пышногрудой.
– Да… – замялась она. – Владимир Петрович обещал попробовать хотя бы один урок. Да дети… особенные… никто этого не отрицает…
Я обратил внимание, что София тщательно подбирает слова, и усмехнулся про себя. Особенные… слово у неё какое-то скользкое. Не люблю, когда растекаются в ответах, как масло по сковородке. А это такая… Вообще зам, хоть и симпатичная, но какая-то вся мутная.
Директор уселся за пустовавшее кресло, сложил руки на столешнице и наклонился ко мне.
– Пожалуйста, Володя. Мы горим. Потом, может, кто-то откликнется на объявление, резюме пришлёт. Но сейчас… никто не идёт. Зарплата копеечная, дети неблагополучные. Вы сами понимаете… У нас этот класс экспериментальный…
– Да кто согласится, – встрял физрук на костылях, махнув рукой. – Они меня довели, ещё кого-то доведут. Мне-то лям, в отличие от нашего историка, никто не заплатит!
