Он закрыл планшет. Помолчал. Сделал глоток из своей чашки. Снова помолчал – и это второе молчание было другим. Тяжёлым, как камень.
– Что-то не так, док?
Мельников поставил чашку. Аккуратно, точно по центру подноса – движение человека, который тянет время.
– Ночью, я провёл более тщательный осмотр. – Он подбирал каждое слово, как сапёр подбирает инструмент. – Рваные раны от так называемых щупалец ушкуйников имеют определённую специфику. Этому посвящены несколько статей в голонете, я с ними ознакомился. Так вот, они имеют рваные края, неровный профиль, характерный рисунок повреждений. Кстати, я и раньше сталкивался с подобными ранениями.
Голубой свет капсулы играл на стёклах его очков.
– Так вот рана на теле госпожи Николаевой не вполне соответствует. Края слишком ровные. Угол нанесения странный – если нападавший стоял перед ней, траектория должна была быть другой. Как если бы…
Движение за стеклом.
Мы оба повернулись к капсуле – синхронно, как по команде. Таша шевельнулась. Пальцы дрогнули, а веки девушки разомкнулись. Глаза ещё сонные, чуть расфокусированные, но живые – нашли меня сквозь стекло.
И она улыбнулась. Слабо, одними уголками губ, сквозь остатки седативных препаратов. Я выдохнул.
Мельников уже был у пульта управления, пальцы главврача порхали по сенсорной панели.
– Активация протокола пробуждения. Давление в норме, сатурация девяносто семь…
Крышка капсулы приподнялась с тихим шипением. Регенерационная жидкость была в резервуаре, который в свою очередь покоился на животе Таши. На животе, где ещё несколько часов назад было рваное месиво, а сейчас, после того, как Мельников отсоединил резервуар, осталась розовая полоса свежей кожи – тонкая, нежная, как шрам на молодом дереве.
– Привет, – сказал я. Голос вышел хриплый.
– Привет. Ты ужасно выглядишь.
– Мне уже второй раз сегодня это говорят.
– Значит, надо задуматься, – пошутила она.
Мельников осмотрел рану – быстро, профессионально. Таша поморщилась от его прикосновения.
– Как вы себя чувствуете, дорогая? Боль? Тошнота?
– Тянет немного. И пить хочу. Ужасно.
Медсестра-андроид поднесла воду. Таша сделала несколько жадных глотков, откинулась на подголовник. Цвет лица уже менялся – с белого на бледно-розовый. Мельников задержал на ней взгляд – на секунду дольше, чем требовала врачебная проверка. То, что он начал говорить про ровные края и странный угол, мелькнуло в его глазах и спряталось обратно за профессиональную маску. Он ввел какие-то препараты, и Таша снова уснула – быстро, почти мгновенно, как засыпают младенцы, когда набегаются и просто отключаются, будто села батарейка.
– Я побуду рядом, – негромко сказал Мельников. – Она проспит ещё несколько часов.
Я хотел было наругать своего начмеда, что не дал мне с Ташей и парой фраз перекинуться, но сдержался, кивнул и вышел в коридор.
Мысль зацепилась за край сознания про то, что хотел сказать Мельников перед тем, как Таша очнулась, но додумать и вспомнить я не успел. Дверь лифрта открылась и передо мной вырос дядя Корней.
Свежинький. Выбритый до синевы. Тёмно-серый костюм с матовым блеском четырёхзначного ценника, белоснежная рубашка, запонки с сапфирами. И запах дорогого одеколона, который ворвался в стерильность палаты, как незваный гость на похороны.
Шесть утра – а он выглядел так, словно провёл ночь в спа-салоне.
– Санёк, привет.
Обнял меня крепко, по-родственному. Пуговица пиджака впилась мне в рёбра. Отстранился, держа за плечи, – холодные глаза быстро обежали моё лицо, руки, помятую одежду. Считали информацию. Оценили ущерб.
Первый жест после объятия – поправил запонку на левом рукаве. Привычный переключатель из режима «родственник» в режим «исполнительный директор большой корпорации».
– Ну, рассказывай, как дело было.
Я рассказал. Коротко, как рапорт. Космодром. Оперативники на хвосте – люди Филина. Таша пошла на встречу с своим информатором. Потом стрельба – снайпер сверху. В итоге, информатор мёртв. Один из оперативников убит. Таша ранена. Оба нападавших, а их было минимум двое, скрылись.
Корней слушал как принимают сводку – с каменным лицом и работающим мозгом.
– Плохо, что опера завалили, – констатировал он. – Филин наверное в ярости.
– Вилисов ночью звонил.
Пауза. Потом глаза дяди сузились.
– Ладно, замнем. А теперь объясни мне, какого чёрта ты полез на заброшенный космодром ночью, без охраны, с двумя полицейскими щенками вместо прикрытия?
– Корней, хоть ты не начинай…
– Ты – глава корпорации. Не курсант, уже не штрафник. У тебя есть собственная служба безопасности. Ты мог просто позвонить – одним щелчком я поднял бы группу за двадцать минут. Но нет. Ты решил поиграть в героя.
– Ташин человек не стал бы ждать, да и Валера тоже.
– Ты вообще знал, кто этот информатор? Откуда он? Ты же понимаешь, что попал в ловушку?
Справедливые вопросы. На которые у меня не было ответов.
– Ладно, – Корней выдохнул. – Что сделано, то сделано. Как твоя девчонка?
– Стабильна. Приходила в сознание. Сейчас спит. – ответил я и тут же перевел разговор на другую, не менее интересующую меня тему. – Как там по демобилизации у нас дела? Увольнительная подходит к концу. Чтобы успеть на Новгород-4, вылетать нужно крайний срок завтра. Полёт – примерно четверо суток. Задержимся хоть на день – объявят дезертирами. Это трибунал.
Корней на секунду завис, и на его лице мелькнуло что-то похожее на вину.
– Твоя демобилизация решена. Приказ полковника Кнутова подтверждён – героизм при защите гражданского населения рудника. Документы в работе, даже подмазывать никого не пришлось. Так что тебя в дезертирстве никто не обвинит, ибо больше ты не в штрафбате.
Я выдохнул. Медленно, глубоко. Неужели не нужно возвращаться на Новгород-4. Не нужно снова в джунгли, где каждый куст может оказаться богомолом. Свобода – простое слово, за которым целая жизнь.
Эйфория продержалась секунды три. Потому что за эти секунды я вспомнил пять лиц.
– А остальные?
Корней взял мою чашку кофе – остывшую – и сделал глоток. Тактика затягивания.
– С остальными сложнее, – признал он. – Слишком много натворили твои штрафники до встречи с тобой. У каждого такие скелеты в шкафу, что странно, как они отделались штрафбатом, а не расстрельным взводом.
Он провёл рукой по лацкану – машинальный жест, который выдавал его больше, чем любые слова.
– Я тут почитал их досье – нападение на старшего по званию при отягчающих, убийство сослуживцев. Да там лучше вообще не заглядывать в дела, если хочешь спокойно провести ночь. Плюс столичные подвиги – «Эпионы», налет на «КиберСистемы», смерть Крылова… Твои архаровцы отметились так, что в военной прокуратуре при Адмиралтействе при их именах начинается нервный тик.
– Последнее – по моей инициативе, – сказал я максимально строго посмотрев на Корнея, который явно не хотел заморачиваться с какой-то там солдатнёй. – Не важно. Повторяю ещё раз, последний, используй все имеющиеся связи. Все. И столько денег, сколько понадобится. Но вытащи их.
– Это так непросто.
Тишина. Две секунды. Мой прожигающий дядю взгляд.
– Да, сделаю я, не переживай. Обещал же, – Корней нехотя кивнул. Снова поправил запонку. Потом переключился – резко, без перехода:
– Насчёт раута. Зосима звонил трижды, лично. Совет директоров ждёт точного времени. Если отменим – рынок прочитает как слабость, акции просядут.
– Какой раут? Таша в капсуле, Филин жаждет моей кровушки…
– Именно поэтому нельзя отменять. Приглашения разосланы, партнёры ждут. Одна отмена – и мы потеряем больше, чем стоит весь твой столичный хаос.
Он был прав. И я ненавидел себя за то, что это понимаю.
– Итак, сегодня вечером.
– Сегодня, – повторил я, как приговор.
Вернулся Мельников – в свежем халате, с планшетом и маленьким портативным инъектором.
– Она уснула глубоким сном, это хорошо. К вечеру сможет вставать, но ночь под наблюдением. – Он посмотрел на меня поверх очков. – И вам, Александр Иванович, нужно поспать. Вот, возьмите.
Он протянул мне инъектор.
– Одной дозы достаточно, чтобы снять напряжение и проспать от трех до четырех часов. Вам это сейчас крайне необходимо.
– Только не переборщи, – усмехнулся дядя, – наш Гиппократ мне уже давал такие успокоительные. Я сутки потом глаза открыть не мог.
– Не потому ли, что вы впрыснули тогда в себя всю обойму, Корней Николаевич? – парировал Мельников, и видя стушевавшегося дядю, снова повернулся ко мне. – Не переживайте. Если вдруг поймёте, что ввели лишнюю дозу, нажмите на вот этот рычажок. Там капсула с тонизирующим. Это вас сразу взбодрит.
Я кивнул, соглашаясь и пряча инъектор в карман, ведь и так еле стоял на ногах. Мы вышли с Корнеем на улицу. Утренний воздух ударил мне в лицо – свежий, с привкусом выхлопных газов и жасмина с больничной клумбы. После бессонной ночи под люминесцентными лампами солнце казалось невыносимо ярким.
– Мне нужно домой, – сказал я. – Душ, сон, чистая одежда.
– Везунчик. – Корней потёр переносицу. – А мне разгребать с организацией светской вечерники. Твоя бабушка улетела на Деметру-3 не одна. Как оказалось вредная старушка забрала с собой практически весь штат поваров. Шеф-повара, двух су-шефов, кондитера. И робота-мажордома в придачу.
– Зачем ей на Деметре-3 три повара?
– Затем, что это – Кристина Ермолаевна Василькова, – Корней вздохнул с обречённостью человека, давно переставшего искать логику в действиях своей матери.
Я хмыкнул, соглашаясь с дядей и без слов.
– Возьми Ипполита, – неожиданно вспомнил я. – Он, конечно, серия устаревшая, но двадцать лет проработал мажордомом в нашем особняке. Протоколы приёмов, рассадка, координация – всё до сих пор в базе. Он этот дом знает лучше собственных микросхем.
Корней остановился – и посмотрел на меня так, словно я предложил ему атомную бомбу против тараканов.
– Ипполит. Наш старый вредный Ипполит. А ведь и правда… Александр, ты гений. Залечу к тебе, заберу его.
– Только не трогай при нём вазы. Он до сих пор не простил Толику одну китайскую.
Корней уже набирал что-то на браслете, двигаясь к своему чёрному аэромобилю. Развернулся на полушаге:
– К семи будь в особняке. Парадный костюм и всё такое. И – выспись, пожалуйста.
– Есть, сэр, – буркнул я ему вслед.
Он улетел. А мой план на утро был тут же пересмотрен – без моего участия.
Ко входу в медцентр, как только машина Корней взмыла в воздух, приземлился полицейский бобик – угловатый, потрёпанный, покрытый вмятинами, как ветеран уличных войн. В салоне сидел Вилисов. При виде меня выскочил, одёрнул куртку и попытался совместить приветливую улыбку со служебной строгостью. Получилась гримаса.
– Александр Иванович! Капитан Филин направил… вы обещали утром показания…
– Ладно, поехали.
Северное Медведково – двадцать минут в полицейском бобике, где пахло дешёвым освежителем и несбывшимися мечтами о карьере. Вилисов вёл осторожно, объезжая воздушные ямы с трепетностью хирурга. Молчал, поглядывая украдкой, словно хотел что-то спросить, но не решался.
– Спрашивай, – сказал я, когда его косые взгляды стали невыносимы.
– Как она? Девушка ваша. Живая?
– Поправляется.
– Слава богу. – Он сглотнул, потом, тише: – А вот Петренко… вы его знали?
– Нет.
– Хороший был мужик, – Вилисов стиснул штурвал. – На пенсию через полгода. Дачу строил, баню поставил, теплицу… Фотографии показывал на прошлой неделе.
Его голос дрогнул. Я не стал ничего говорить. Иногда молчание – единственное, что можно предложить.
Прилетели. Снова кабинет Филина. Капитан ждал за столом, заваленным бумагами и одноразовыми стаканчиками. На стене за его спиной – карта района с красными булавками-маячками, фотографии подозреваемых, схема космодрома «Южный-7», похоже, того самого, на котором всё это случилось, обведённая красным маркером.
– Садитесь, гражданин Васильков.
О, как. Гражданин. Без «Александр Иванович». Как подозреваемого. Стул для посетителей – жёсткий, неудобный, рассчитанный на то, чтобы допрашиваемый чувствовал себя как на электрическом стуле. Я сел и позволил себе внутреннюю усмешку, вспоминая и этот стул и кабинет, в котором был уже раз десять.
Допрос продолжался примерно минут сорок. Филин, строя из себя великого сыщика, давил методично, возвращаясь к одним и тем же вопросам с разных углов – как боксёр, работающий по корпусу. Зачем я был на космодроме. Кто информатор. Откуда у журналистки эти контакты. Знал ли я, что будет стрельба. Почему я улетел с планеты, несмотря на то, что подписал бумаги о запрете покидать столицу. Я отвечал максимально ровно, по фактам, решив не вступать ни в какие споры, чтобы вся эта волокита поскорее завершилась.
Когда он в третий раз попытался вывернуть мои показания, намекая, что возможно стреляли вообще мои штурмовики. Что у него в голове твориться! Я не стал даже отвечать, поднялся и подошёл к его столу, чтобы поставить электронную подпись под протоколом допроса.
Филин как всегда побагровел. Рот открылся и закрылся – как у рыбы, выброшенной на берег.
– Не покидайте столицу, Васильков, – бросил он мне в спину, когда я подписал протокол и повернулся, чтобы выйти.
– В прошлый раз я тоже не покидал. Чётче формулируйте запрет. Астероидный пояс, который я посетил, вообще-то, находится в столичной звёздной системе. – Я обернулся в дверях и на последок бросил. – Вас не предупреждали, что со мной нужно разговаривать вежливее?
