Татьяна Михаль "Детка! Я сломаю тебя!"

Детка! Я сломаю тебя!
Татьяна Михаль

Его спор с друзьями: «Я пересплю с этой малышкой! Спорим?»

Её цель: спасти его.

Она видит, как люди умирают. И сейчас видит его смерть.

Чтобы отвести беду, вступает в его игру. Позволяет ему приблизиться, целует его, отдаёт ему своё тело и душу.

И влюбляется, веря, что её чувство взаимно.

Но однажды правда о споре выходит наружу…

***

Плохой парень, мажор.

Хорошая девочка с тёмным даром.

И пришла любовь, которая взорвёт всё нафиг.

Татьяна Михаль

Детка! Я сломаю тебя!

Глава 1

Умирать не страшно, пока это не случается с тобой…

* * *

– МИЛАНА —

Для окружающих это был цирк.

Представление, за которое не нужно платить.

Для этого мажора всего лишь способ самоутвердиться, пнуть смерть под ребро и услышать в ответ ликующий свист друзей.

А для меня – это ледяной ужас, впивающийся в горло тонкими лезвиями, и знакомая тошнота, подкатывающая к самому горлу.

Я шла мимо главного корпуса универа, зажав в руках папку с конспектами по искусству Возрождения, и думала о горячем латте и тишине библиотеки.

Желание было таким же невинным и хрупким, как утренний иней, и этот мажор разбил её рёвом мотора.

Это был не просто звук.

Я вздрогнула от неожиданности.

Парень сидел на мотоцикле, на огромном, брутальном, сверкающем чёрной сталью и хромом монстре.

Кожаная куртка, наглухо застёгнутая, чёрные джинсы, облегающие сильные бёдра, и шлем, скрывающий лицо, но не энергию.

Я сбилась с шага и замерла.

– Нет-нет-нет… – прошептали мои губы.

От парня исходили волны дерзкой, почти животной силы, которая заставляла кровь бежать быстрее, даже если ты просто стояла в стороне.

Толпа уже собралась.

Девчонки визжали от восторга, парни свистели и снимали на телефоны.

Этот дурной мажор был центром их вселенной, их богом на пятнадцать минут.

А потом он рванул с места.

Мотоцикл взревел, вздыбился на заднее колесо и понёсся по узкому пространству между каменными парапетами, описывая смертоносные восьмёрки.

Он играл со скоростью, не чувствуя страха, не в силах отказаться от кайфа.

И я всё видела.

Это началось как всегда, с лёгкой ряби в воздухе, будто кто-то бросил невидимый камень на гладь озера.

Потом появилась дымка.

Сначала она была прозрачная, затем серая.

Но с каждой секундой, с каждым безумным виражом, она сгущалась, темнела, пока не превратилась в густейшую, маслянисто-чёрную пелену, которая обволакивала мотоциклиста с головы до ног.

В ней что-то двигалось.

Я замерла, вцепившись в папку так, что костяшки побелели.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – шептала я.

Но мой дар был глух к мольбам и картина вспыхнула перед внутренним взором с пугающей чёткостью.

Я видела мокрый асфальт, блестящий под одиноким фонарём.

Видела, как мотоцикл, этот прекрасный чёрный зверь, с рычанием уходит в занос.

Слышала оглушительный, разрывающий мир удар… лобовое стекло машины, в которую он врезался, превращалось в паутину из тысячи трещин.

Осколки стекла, сверкающие, как слёзы, летели прямо на меня, смешиваясь с миллиардами искр, высекаемых металлом о металл.

А потом… было тело, его тело.

Искалеченное, неестественно выгнутое.

Я чувствовала хруст ломающихся рёбер, вкус крови на своих губах, солёный, медный.

Ощущала, как его лёгкие, сильные и здоровые, с каждым прерывистым и свистящим вздохом наполняются этой самой горячей кровью.

Он умирал, мучительно, медленно и в одиночестве.

И самое ужасное, я чувствовала всю его боль.

Она прожигала меня насквозь, оставляя на душе безобразные, обугленные шрамы.

– Эй, Шрам, дай жару! – пронеслось над толпой.

Шрам?

Уродское прозвище.

Он сбросил газ, и мотоцикл, подпрыгнув, встал на оба колеса.

Парень сорвал шлем.

И время для меня остановилось.

У него были не глаза, а провалы в иное измерение.

Тёмно-серые, как пепел после пожара, и такие же горящие.

В них читалась насмешка над всем миром, дерзость и… пустота.

Та самая, которую пытаются заполнить адреналином и риском, но которая лишь глубже въедается в душу.

Он провёл рукой по взъерошенным тёмным волосам, и на его лице расплылась наглая, победная ухмылка.

Толпа взорвалась аплодисментами.

Он был жив, молод и прекрасен в своём безумии.

А я стояла, пытаясь загнать обратно в лёгкие воздух, с трудом сдерживая рыдания.

Потому что я одна знала правду.

Этот парень, чьего имени я ещё не знала, уже был ходячим мертвецом.

Его будущее было написано на мокром асфальте, и в нём не было ничего, кроме страшной боли и крови.

Он что-то крикнул своим друзьям, и его голос, низкий и хриплый, прорезал шум толпы.

Потом его взгляд, скользящий по зрителям, на секунду зацепился за меня.

Стоявшую в стороне, бледную, с огромными глазами, полными неподдельного ужаса, а не восторга.

Наши взгляды встретились, всего на миг.

Но этого хватило.

В его глазах мелькнуло любопытство, смешанное с лёгким презрением.

«Чего уставилась?» – словно говорили они.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам текут предательские слёзы.

И почти побежала, спотыкаясь о собственные ноги, стараясь уйти от этого места, от рёва мотора, от чёрной пелены, что плыла за мной по пятам.

Он думал, что бросил вызов университету.

Но он не подозревал, что бросил вызов самой смерти.