Татьяна Филатова "ТРОМ"

За это короткое время лицо сестры очень переменилось: взрослый взгляд пришел на смену детскому озорному огоньку, что сделало девочку так сильно похожей на ее дорогую матушку. Грязные руки растирали по щекам слезы. Волосы желтые, словно пшеница в поле, растрепались, и Ширин отчаянно пыталась их собрать, но дрожащие руки не позволяли ей этого сделать.

Дарет обнял и прижал к себе брата с сестрой и поднял взгляд на отца, в глазах которого он увидел безысходность, и ему впервые в жизни стало за него страшно. Никогда еще эти полные жизни глаза не были такими неживыми, словно это его самого час назад лишили жизни. Отчасти так и было, ведь жену свою он называл и считал своею душою.

Старший брат поцеловал сестру в растрепанные на макушке волосы и оставил ее на попечение Терека, который и сам сейчас нуждался в поддержке. Подойдя к отцу и положив ему руку на плечо, Дарет сказал:

– Я отомщу им, пап. Я обещаю тебе.

Отец обернулся, взглянул сперва на старшего сына, затем на бездыханное тело своей жены, потом снова повернулся к окну и сказал:

– Дарет, ваша мама… Без нее… Как мы сможем без нее жить? Все держалось на ее хрупких плечах. Я лишь работал в поле. И все. Я не знаю, как нам теперь быть. Прости меня.

– Отец, – сказал Дарет, приобняв широкой ладонью отца за шею и указав на младшего брата и сестру, – посмотри на них: они помогут тебе содержать дом и собрать оставшийся урожай.

– А ты? – отец взглянул на сына снизу вверх. Казалось, он вдруг стал таким маленьким, таким сгорбленным, таким… старым.

– Я должен отомстить тем, кто отнял у нас маму, – Дарет старался казаться холоднокровным и более взрослым, чтобы внушить отцу уверенность в серьезности своих намерений.

– Даже и не думай, – прошептал в ответ отец, – мы потеряли ее, нам нельзя терять и тебя. Мы должны сейчас держаться вместе, как никогда. К тому же ты не сможешь один противостоять собирателям. Хотя ты ведь… – отец замолчал и, убрав руку Дарета со своего плеча, подошел к телу жены.

– Что: «я»? Что ты хотел сказать? – спросил старший сын.

– Сейчас это неважно, – отец сел на пол и погладил темные, слегка вьющиеся волосы своей жены. Волосы растрепались, но от них еще пахло хлебом. – Дети, – сказал отец, – нам необходимо быть сильными. Нам тяжело, но нужно собрать все свои силы и попрощаться с мамой… А завтра мы продолжим работу. Мы должны…

Отец встал, подошел к Ширин и обнял ее.

– Дочка, – сказал он, – мы с тобой подготовим маму к погребению, а затем я вместе с Даретом отвезу ее туда, где покоятся ее предки.

– А что делать мне? – спросил Терек.

– А ты, сынок, будешь оберегать сестру, пока нас с твоим братом не будет дома, – ответил отец. – Всем уходить нельзя, дом не должен оставаться пустым. – Он сделал небольшую паузу, а после глубоко вздохнул и сказал: – Мы все очень любили нашу маму. Сегодня страшный день. Самый страшный.

Он заплакал.

Дарет и Терек вышли во двор, чтобы отец и Ширин могли подготовить тело. Дарет думал о том, что предстояло пройти его сестре: тяжелое испытание, какое под силу не всем. Но их отцу нужна была помощь, а он с братом для этого не сгодился бы.

Терек, что и без того был на две головы ниже старшего брата, от боли внутри груди согнулся, словно старый, горбатый дед. Пустой его взгляд был устремлен под ноги, но он не видел земли. Его несколько месяцев нестриженые волосы свисали вниз, прикрывая глаза: красные и мокрые.

– Брат, – сказал он негромко, – за что они с нами так? Ведь мы всегда честно отдавали все, что полагается. Никогда не злословили ни их, ни эльфов, для которых якобы они все и забрали у нас.

– Маму убили не эльфы, – ответил Дарет, – ее убили люди. Я думаю, что эльфы даже не узнают о случившемся. И уж тем более до них не дойдет ни одной крупицы с нашего поля.

– Дарет, а я ведь хотел стать одним из них.

– И хорошо, что не станешь, – ответил старший брат.

– Это ведь из-за меня, – плакал Терек, – понимаешь, из-за меня! Они хотели убить меня, а убили ее!

– Если ты начнешь себя обвинять, – сказал Дарет, присев напротив брата и положив руки на его еще достаточно слабые, узкие плечи, – легче ты не сделаешь ни мне, ни отцу с сестрой, ни себе. И уж тем более такими мыслями ты не вернешь маму. Так что не стоит.

– Ее уже ничем не вернешь, – пробормотал сквозь слезы Терек.

Он снова зарыдал и отвернулся, пытаясь это скрыть. Дарет обнял его, и так они оба плакали, словно когда-то в детстве, когда кому-то из них бывало очень больно. Только сейчас было больнее. Намного больнее. Нутро каждого отчаянно желало вывернуться наизнанку, но у него ничего не выходило, и от этого сознание внутри братьев сперва сжималось до размеров сознания насекомого, а через секунду уже не могло вместиться в голове, увеличиваясь до объемов, казалось, всех миров сразу.

Дарет знал, что ответственности на нем лежит куда больше, чем на Тереке – он старший. Но и он не мог сдерживать слезы, да и не хотел. Так они, обнявшись, сидели на крыльце дома, поддерживая друг друга и изливая душу. Время тянулось мучительно долго. Вот уже прошло полуденное солнце, редкие облака сменились большими и пористыми, что накрывали тенью поле, хотя дождя и не предвиделось. Ветер слегка усилился, обдавая приятной прохладой и принося откуда-то запах только что скошенной травы, только братья ничего этого тогда не замечали. Как и не заметили того, что уже давно прошло время обеда: есть никому из них еще долго не захотелось бы. Город, на окраине которого стоял их дом, ничего не знал об их утрате. Он продолжал жить, словно человек, у которого всего лишь безболезненно выпал один волос, и который даже не заметил этого. То, что для целой семьи являлось страшным горем, для других потом станет лишь одной из новостей, которая прозвучит где-то на рынке наряду как с другими печальными известиями, так и с радостными новостями, будь то весть о чьем-то рождении или о веселой свадьбе. И каждая такая новость будет тут же забыта.

– Терек, нам нужно беречь Ширин, – сказал Дарет брату, – она еще совсем ребенок, ей всего двенадцать. Мы нужны ей, мы ее братья.

– Да, конечно, – наконец, немного успокоившись, покорно ответил Терек брату.

– А еще я должен сберечь тебя.

– Дарет, – ответил Терек, – я уже взрослый, я сам могу за себя постоять.

– Не можешь. Ты должен постоять за сестру, а я – за тебя. А все вместе мы должны позаботиться о нашем отце.

– Тот собиратель хотел убить меня, а не маму… – снова повторил он.

– Терек, посмотри на меня, – Дарет крепко сжал его плечи, – ему было все равно, кого убивать, тебе это ясно? Ты ни в чем не виноват. Мама спасла тебя, и самой большой благодарностью ей за это будет – забота о Ширин.

– Пора, – отец прервал их разговор. Он вышел из дома, подошел к Тереку и сказал: – Мы с твоим братом отвезем маму. Вы с Ширин поужинайте тем, что осталось от завтрака, который готовила мама… Затем ложитесь спать. Я думаю, что собиратели нескоро сюда явятся. Лошади у нас нет, поэтому мы пойдем пешком. Дарет, – отец посмотрел на старшего сына, – привези из амбара старую телегу. Вдвоем мы ее довезем. Нам необходимо успеть все сделать до заката. Но сперва, мальчики, зайдите в дом и попрощайтесь с мамой…

Неуверенно шагая, Терек первый вошел в дом. Он плакал, сидя около тела мамы, бережно закутанного в саван, который уже впитал в себя слезы Ширин. Терек шепотом просил у мамы прощения, говорил, что любит ее. Ширин тем временем тихо всхлипывала, сидя за столом на кухне, а Дарет с отцом молча стоял рядом с телом зная, что прощаться они будут немного позже и не здесь.

Дарет вывез небольшую телегу на двух колесах, отец аккуратно положил на нее тело жены. Рядом он положил связку дров и огромный молоток. Старший сын не стал спрашивать, зачем все это отцу, Терек с Ширин также наблюдали молча, стоя на крыльце, затем дочь передала отцу сверток с маминым хлебом в дорогу.

– Закрывайте дом, а когда стемнеет, то потушите все свечи и ложитесь спать в одной комнате. Мы вернемся утром, – отдал распоряжения отец.

– Только утром? Вы же можете успеть вернуться и до утра, – возмутилась Ширин, не желая надолго опускать отца и старшего брата.

– Ночью опасно идти, а мы без лошади, – ответил отец, – мы будем вынуждены провести эту ночь там, с мамой…

Когда Ширин с Тереком вошли в дом, и отец убедился, что тот закрыт изнутри, он и Дарет выдвинулись в путь. За их полем был большой зеленый холм, покрытый мягкой травой, перейдя который они увидели на горизонте скалы и пещеры. Дарет знал о них: в детстве он вместе с Тереком играл на этом холме и видел эти скалы, но подходить к ним мальчикам было строго запрещено. В одной из них покоились предки их матери, в другой – отца. Возможно, что и другие люди хоронили здесь своих близких: Дарет этого не знал наверняка, как не знал и того, часто ли вообще здесь кто-то бывает, ведь так близко он подходил к этим пещерам впервые в своей жизни.

Вся дорога заняла около двух часов. Солнце постепенно двигалось к своему закату, окрашивая зеленую траву под ногами в багровый оттенок. Такая же багровая зелень осталась на поле в том месте, где человек со шрамом лишил жизни матушку Дарета.

Все то время, пока они шли, они молчали: отец и сын молча везли телегу с грузом. Их дорогой груз… Дарет видел, как тяжело было отцу тащить телегу, однако душе его тогда было намного тяжелее, чем телу, ведь часть его души сейчас лежала за его спиной, замотанная в свой последний наряд. Дарет не знал, что сказать отцу, зато отец знал, что сказать своему старшему сыну. Знал, что, вот только не знал как.

Когда солнце еще немного освещало верхушки скал, они дошли к нужной им пещере. Дарет не мог понять, как его отец здесь ориентировался, но тот без сомнений указал именно на нужное им место, и лишь у пещеры они прервали молчание.

Вход в пещеру был привален огромным камнем, который даже Дарет – самый сильный и крепкий в семье, с трудом смог сдвинуть с места. Отец хотел ему помочь, но сын сказал, что справится сам, хотя он и не совсем был уверен, что ему одному это было под силу: Дарет просто хотел, чтобы отец отдохнул, потому что тот выглядел очень уставшим. В отличие от своих детей, он дал волю чувствам лишь единожды: тогда, стоя у окна, когда только занес тело жены в дом, и Дарет понимал, что отец изводил себя мыслями о потере.

Не сразу, но все же он смог сдвинуть камень. Воздух в пещере был сырой и затхлый, но на другое Дарет и не рассчитывал. Солнце стремительно садилось, однако в пещере было темно даже тогда, когда оно стояло в зените. Отец занес внутрь дрова, весьма быстро разжег костер немного дальше от входа, и Дарет наконец-то смог разглядеть каменную комнату изнутри: она была достаточно большой, а на земле лежало множество небольших камней. Сама пещера находилась внутри большой скалы, поэтому и пол, и стены ее были из камня. В дальней стене Дарет увидел высеченные отверстия, большинство из которых были плотно закрыты камнями, но одно пустовало…

– Это для мамы? – печально спросил Дарет.

– Да, – ответил отец, – пойдем, скоро наступит ночь.

Они вышли на улицу, подошли к замотанному в саван телу. Отец положил на него свои руки, склонился и прошептал: «Прости…» Они бережно отнесли тело в пещеру, положили в приготовленное для него место и заложили его камнями так плотно, чтобы никто не смог нарушить покой почившей. Все это было сделано тихо, без слов и без слез. Но каждый из двух мужчин рыдал внутри себя, словно малое дитя.

Отец попросил Дарета помочь ему заложить изнутри вход в пещеру теми разбросанными камнями, что были покрупнее, чтобы ночью к ним не смогли пробраться дикие звери. Сделав это, они сели у костра и достали хлеб, который ели без аппетита. Все это время рядом с отцом лежал тот самый большой молоток, который он взял из дома: Дарет все еще не мог понять, для чего. Тишину прерывал лишь треск бревен, которые, сгорая, извергали из себя яркие огоньки искр, отбрасывая на стены пещеры различные бесформенные тени – весьма мрачное зрелище, особенно для места, где лежат покойники.

Думать о чем-то другом у Дарета не получалось: он пытался осознать утрату, но все случившееся казалось ему необычным страшным сном, от которого он вскоре обязательно должен пробудиться. Он поднес руку к огню, надеясь, что жар ему не будет ощутим, но огонь укусил его ладонь, и Дарет перевел свой взгляд с костра на ярко освещенное лицо отца, находившееся напротив него. Впервые за этот день он смог разглядеть его глаза, наполненные отчаянием, болью и даже страхом.

– Поговори со мной, – сказал ему Дарет. Тот ответил:

– Поговорю, сынок, обязательно поговорю, только не знаю, как начать разговор…

– Дело в маме? – спросил сын. – Ты не можешь говорить из-за переживаний? Отец, мне тоже тяжело, я не знаю, какие слова сейчас будут правильными, но…

– Дарет, – перебил его отец, – дело не только в маме.

– А в ком еще?

Отец повернул голову в сторону стены, которую костер плохо освещал. Дарет понял, что с этой стеной что-то не так, когда они еще только вошли в пещеру, но тогда ему было некогда разглядывать ее вблизи. Выбрав полено, одна часть которого еще не была охвачена огнем, и которое лежало у края костра, Дарет взял его и поднес к той стене. Он увидел, что именно с этой стеной было не так: она не просто была заложена камнями, она была чем-то замазана.

– Что за ней? – спросил Дарет у отца.

– Присядь, я все тебе расскажу, – с тревогой в голосе ответил тот.

Дарет послушался, покорно сел у костра, бросил обратно полено, и отец начал рассказывать то, во что его старшему сыну было очень сложно поверить.

– Я очень надеялся, что не мне выпадет участь поведать тебе обо всем, – начал разговор отец, – но твоя мама взяла с меня слово, что, если ее не станет первой, я должен буду все тебе рассказать. Дарет, за этой стеной, к которой ты только что подходил, – он указал на неосвещенную замазанную часть пещеры внутри скалы, – лежит твой отец.

– Что ты такое говоришь? – возмутился Дарет. – Как это – мой отец? Что за ерунда? Мой отец сейчас сидит передо мной! Ты – мой отец! – сказал Дарет весьма громко и эмоционально, понимая все же, что разговор будет куда серьезнее, чем ожидалось.

На мгновение он решил, что это все – помешательство его отца из-за потери любимой женщины, однако взгляд у того вдруг стал суровым и серьезным, без отсутствия даже намека на помешательство или неуверенность в том, что он говорит. Его коротко стриженная, слегка облысевшая голова, блестела на свету от огня капельками пота, проступившего от волнения. В ярко-красном свечении седые волосы снова стали походить на некогда желтые, подобные волосам Ширин. Пожалуй, лишь Дарет да его покойная мать могли помнить отца с густой шевелюрой на голове, ведь непрерывный тяжелый труд под палящим солнцем сделал свое дело, и уже к появлению младшей дочери отец больше походил на ее дедушку, чем на папу.

Дарет сосредоточил свое внимание на голубых глазах отца: они блестели куда больше головы. В них он прочел мольбу отца: понять его и отнестись весьма серьезно ко всему, что ему предстоит сейчас рассказать. Затем отец устремил свой взгляд на огонь и начал свою длинную речь, дававшуюся ему с немалыми усилиями:

– Сынок, когда я женился на твоей маме, тебе было уже почти два года. Я познакомился с ней случайно в городе. Держа тебя на своих руках, она пыталась продать то, что самостоятельно вырастила у себя в поле. Наш нынешний дом был некогда ее домом, который она унаследовала от своих родителей, рано почивших и похороненных здесь же, теперь рядом с ней. До моего появления в вашей семье твоя мама жила там вдвоем с тобой. Когда я заметил ее на рынке, несколько мальчишек пытались у нее что-то украсть, а она ничего не могла с этим поделать, ведь рядом был маленький ты. Я предложил ей помощь, прогнал мальчуганов, что-то купил у нее, а после провел вас домой. По дороге она рассказала мне, что живет одна с сыном в доме за городом, что муж ее умер, а за полем некому следить. С ее стороны было рискованно рассказывать подобные вещи, ведь я мог оказаться бандитом, но она была в отчаянии: она предложила мне купить и ее дом, и поле. Я отказался, но убедил ее сдать мне в аренду поле, чтобы я мог возделывать то, на что у нее не хватало сил. Она согласилась, чему я был несказанно рад, ведь, только увидев, я полюбил ее, и просьба о сдаче земли в аренду была на самом деле лишь предлогом для истинной моей цели: быть ближе к вам. Со временем мы все привязались друг к другу, и твоя мама тоже полюбила меня, а ты стал звать меня папой. Затем родились Терек и Ширин. К счастью, ты был слишком мал, чтобы запомнить мое появление в вашем доме. Словно о родном сыне, я заботился о тебе с первого дня нашей встречи и считаю, что вправе называться твоим отцом. Но, как бы мне того ни хотелось, я не могу быть им всецело, – тут отец перевел взгляд на темную стену.

Слушая эти слова, Дарет в своих мыслях заново воспроизводил те свои размышления, в которых он не раз для себя констатировал факт того, что ни капли не похож на своего отца. Но крепкая любовь родителей друг к другу и небольшое сходство во внешности между ним и его матушкой всегда растворяли любые подозрения, которые теперь, словно бурлящий гейзер, вырвались и стали взрываться у него в голове.

– А что же случилось с моим настоящим отцом? И почему вы никогда мне о нем не говорили? Почему я должен узнавать об этом в самый страшный день моей жизни – в день смерти своей матери? – он был возмущен и, возможно, даже зол.

– Дарет, – отец умоляюще посмотрел на него, говоря очень спокойно и взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его, – есть вещи, которые нам знать опасно. Сокрытие от тебя правды было лишь тебе во благо. Но дольше я молчать не могу. Не имею права. Если и со мной завтра что-то случится, а я до того не успею тебе это рассказать, ты так никогда и не узнаешь правду. Хотя я и не уверен, что поступаю верно, рассказывая тебе это. Но того хотела твоя мама.

– Так что же здесь не так? – Дарет встал и подошел к запечатанной стене. – Что не так с моим отцом? Кем он был? Вором? Убийцей? От чего он умер?

– Его убили собиратели, – сказал отец, исподлобья глядя сыну в глаза, – его убили те же, кто убил и твою мать.

Дарет присел и прислонился к стене.

– За что? – спросил он. – Он тоже не хотел отдавать больше, чем полагается?

– Нет, – ответил отец, – его убили не у дома, а около Темного леса, в который он и направлялся. К счастью для тебя и твоей мамы, собиратели не догадались, что он жил с вами. О том, что у него остался сын, они не знали тогда, не должны узнать и сейчас.

– Почему? Что с ним было не так? Почему эта стена так надежно запечатана? – Дарет вскочил и со всей силы ударил кулаком по той стене: не нарочно, а от отчаяния и злости, переполнявших его изнутри. Запечатанная стена задрожала, каменная пыль с нее посыпалась на землю.

– Дарет, – отец встал, подошел к сыну, обнял его, затем посмотрел ему в глаза, – дело в том… – сказал он тихо, почти шепотом, – дело в том, что твой отец был тромом.

– Что?! – возмущение в парне сменилось растерянностью. Он небрежно оттолкнул от себя отца, его голос сорвался на крик. – Что ты такое говоришь? Как такое вообще возможно? Бред какой-то. Мы все знаем, что тромы – это монстры, которые давно были уничтожены эльфами. Ни у меня, ни тем более у нашей матери, – он указал на то место, куда час назад положил ее тело, – не может быть ничего общего с этими чудовищами!

– Я боялся такой реакции, но ты не прав, Дарет, – отец сделал шаг вперед, пытаясь успокоить сына, – все, что я тебе сказал и скажу еще – чистая истина. Тромы не монстры, не чудовища, они не выглядят уродливее и ужаснее людей, как нас учили тому в детстве, и ты тому самое прекрасное доказательство. Живое доказательство. Дарет, ты – сын трома, в тебе течет его кровь. Хочешь ты того или нет. Тромы такие же, как мы… Как я. Да, отличие есть: они – исполины, гиганты, великаны. Называй их как хочешь, но только не монстрами. И тебе придется мне поверить.

– Я даже не хочу этого слышать, не хочу думать о том, что ты мне сказал, – отчаянно замахал головой и руками Дарет, словно пытаясь прогнать от себя услышанные им слова отца.

Он отошел от стены, сел около костра и взялся за голову. Он думал, что его мысли об отцовском помешательстве все же были небезосновательными. Дарет успокаивал себя тем, что отец не болен, не погиб, как мама: он жив и всего лишь тронулся умом, похоронив только что свою горячо любимую жену, часть своей души. Помешательство отца его старший сын пережить бы смог, а вот принять как правду те безумные слова и наречь себя отпрыском тех, к кому с самого рождения отовсюду ему прививалась ненависть – нет. И вдруг Дарет осознал, что все же не отовсюду: они никогда не говорили о тромах дома. Ни мать, ни отец ни разу не упоминали их, а если дети и заводили разговор об этом после услышанного от школьных наставников в городе, то тема тут же закрывалась, как неинтересная и не заслуживающая траты времени.

Отец сел рядом с сыном и приобнял его, как делал это в детстве, когда тот с разбитыми коленками сидел на крыльце дома, изо всех сил сдерживая слезы от боли, чтобы казаться взрослым. Как отец. Или, когда Дарет, будучи уже сам примером для младшего брата, давил в себе боль утраты после смерти старой кошки, которую он помнил и любил с раннего детства. Он боялся показать слабость, а отец сумел поддержать его и взять часть печали на себя, успокаивая обоих сыновей. Теперь же Дарет смотрел на эту стену и думал о том, что за ней кроется, отвергая и принимая одновременно историю, изреченную ему тем, кого он отныне не должен считать родным. Дарет даже на какое-то время забыл цель их прихода в это место, забыл о маме, о брате и о сестре. Посмотрев на молот, который отец взял с собой, он понял наконец, для чего он им. Дарет схватил его и с необъяснимой яростью начал бить им по стене. Отец сидел у костра и молча наблюдал за сыном, которого хотел бы считать родным.

Стена была не толстой, она быстро проломилась, и за ней открылась еще одна комната. Дарет бил молотком, пока не пробил проход, через который можно было бы пройти. Работал он минуту или целый час – он не знал. Для него время остановилось. Отец подошел к нему, держа в руках два горящих с одного конца небольших поленца.

– Идем, – сказал он и зашел в пробитую стену. Дарет последовал за отцом, и они вошли в просторную комнату внутри пещеры, в центре которой стоял огромный каменный гроб, накрытый плитой.

– Это сделал я, – сказал отец, проведя рукой по крышке гроба и смахивая с нее толстый слой пыли на землю, – твоя мама просто оставила его здесь, замотав тело в саван и заложив эту часть пещеры камнями. Я же, когда узнал правду, решил, что твой отец должен быть похоронен достойно, и высек этот гроб из камня, переложил в него останки и запечатал стену. Я отчаянно надеялся, что ты поверишь мне на слово и не станешь сюда входить, хотя и понимал, что слова мои будут больше напоминать бред душевнобольного человека, но, раз мы уже здесь, то можешь сдвинуть плиту. Тогда ты увидишь все своими собственными глазами.

Отец более не казался Дарету сумасшедшим, но Дарет не знал, радоваться тому или печалиться. Наличие огромного каменного гроба, стоявшего прямо перед ним, вынуждало принять, что все, сказанное отцом, как ни печально, но было правдой. Дарет навалился на каменную плиту и немалым усилием сдвинул ее ровно настолько, чтобы та не упала с гроба и не разбилась.

В нос ударил запах тлена и прели. Дарет взял из руки отца одно тлеющее полено и опустил его ниже, чтобы иметь возможность рассмотреть содержимое гроба: некогда белый саван покрывал неровности того, что когда-то было живым существом. Когда Дарет приподнял грязную, тлеющую ткань, его взору открылся необычайно большой скелет. Несомненно: тот, кому он принадлежал, был весьма крупным, широкоплечим и очень высоким человеком. Но – человеком! Это был такой же скелет, как и у обычных людей, просто крупнее. Однажды Дарет уже видел за городом человеческие останки какого-то бедолаги, который решил закончить свою жизнь в петле на суку дерева, и скелет, что теперь лежал перед Даретом, отличался от скелета, что болтался на дереве, лишь размерами.

– Его звали Грэз, – сказал Дарету отец, прервав поистине гробовую тишину. – И он – твой настоящий отец.

Дарет смотрел на каменный гроб и на того, кто покоился в нем почти двадцать лет. Он пытался понять и принять все то, что сегодня на него свалилось. Он знал, что ему необходимо держать себя в руках, как он делал всегда: Дарет с детства чувствовал, что на нем лежит ответственность за многое. Но сейчас как никогда ему нужно было собрать всю свою волю в кулак и быть сильным и стойким. Ему вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы такую страшную правду ему рассказала его мама, ведь она знала его – знала отца Дарета. Она знала, какой он был, могла указать сыну на их сходства, рассказать о нем, как о человеке – то есть о том, каким он был в жизни, даже не будучи человеком. Но почему она молчала? Дарет знал ответ: мама боялась за него. Она боялась, и небезосновательно, ведь если собиратели узнали бы, кем является ее сын, они, не раздумывая, убили бы его.

– Нет, она ни Терека закрыла собой сегодня, – пробормотал Дарет вслух, – а меня.

– Пойдем к костру, – сказал отец.

– Хорошо, идем, – ответил Дарет.

Он снова взялся за почти полностью истлевший саван, чтобы накрыть тело трома, тело своего отца, когда заметил некую подвеску. Видимо, когда-то она висела на его шее на кожаном ремне, сейчас же она лежала между высохшими ребрами у огромных рассыпавшихся позвонков. Дарет аккуратно извлек ее вместе с ремешком, который удивительным образом сохранился за все эти годы и даже не истлел. Видимо, шнурок по всей своей длине был обработан каким-то веществом, которое и не дало ему разложиться, в отличие от плоти того, кто носил его на себе.

– Отец, это что – золото? – спросил Дарет, показывая отцу, как он сам решил, амулет, который занимал половину его ладони.

– Да, золото. Золотой медальон тромов, – ответил тот, даже не глядя на подвеску в руках сына. – Защита и талисман, знак принадлежности к царскому роду тромов. Так мне сказала твоя мать.

– Но откуда у трома может быть золото, ведь оно находится только в Верхней Долине? – Дарет крутил медальон в руках, рассматривая его со всех сторон и пытаясь разобрать, что на нем было изображено. Или ему всего лишь казалось? – И… что ты сказал? К царскому роду тромов?

Вопросов у парня было много, однако и ответов, судя по всему, у того, кого он всю свою жизнь считал отцом, было не меньше.

– Этот тром, – отец указал на гроб, – Грэз, твой настоящий отец… Он был последним царем тромов. Именно поэтому он и смог сюда пройти.

– Пройти? Откуда? А золото? Ведь оно может быть только у эльфов…