Он заставляет Эдгара вынуть меч и устроить притворный поединок, чтобы Эдмунда не обвинили в пособничестве брату.
Сбитый с толку и не понимающий происходящего Эдгар спасается бегством; оставшийся на сцене Эдмунд наносит себе рану, а затем обвиняет Эдгара в предательстве и в покушении на жизнь отца. Глостер верит ложному доносу без колебаний. Он даже приказывает отправить за Эдгаром погоню, схватить и казнить его. А Эдмунду он говорит:
Тебе же, мальчик мой, я передам
Права наследовать мои владенья.
Акт II, сцена 1, строки 85—87
Таким образом, первая цель Эдмунда достигнута; во всяком случае, Глостер пообещал оставить наследство именно ему. Однако вошедшему во вкус бастарду этого уже мало. Прибывшие герцог Корнуэлльский и Регана уже знают о «преступлении» и бегстве Эдгара. Корнуэлл говорит:
А вас, Эдмонд, чья преданность и доблесть
Так явно говорят здесь за себя,
Хотел бы я зачислить к нам на службу.
Акт II, сцена 1, строки 115—117
«С бунтарями…»
На самом деле герцог Корнуэлльский и Регана приехали к Глостеру, потому что узнали о конфликте Лира с Гонерильей и не хотят, чтобы старик доставлял им хлопоты.
Допустим, что Гонерилья и Регана являются соперницами и в конце концов перессорятся из-за границы между своими владениями, подтвердив таким образом слухи о «войне между герцогами Корнуэлльским и Альбанским». Однако несносный старый Лир их общий враг или как минимум общее затруднение, поэтому тут они союзницы.
Регана пытается извлечь пользу даже из происшествия с Эдгаром. Она говорит:
А не водил он дружбы с бунтарями
В отцовской свите?
Акт II, сцена 1, строки 96—97
Эдмунд тут же заверяет Регану, что так оно и есть, после чего у герцогини появляется еще один козырь, который при случае можно использовать против короля.
«…Спесивой куклы…»
На сцене появляется Кент с письмом, отправленным Лиром Регане. Одновременно прибывает Освальд с письмом Регане от Гонерильи. Кент, ненавидящий этого хлыща, бросается на него, почти с воодушевлением осыпая проклятиями, которые достигают высшей точки в тот момент, когда он говорит Освальду:
Подлец, мерзавец, блюдолиз. Низкий надутый дурак и прощелыга, вот ты кто.
Акт II, сцена 2, строки 20—22
Сбитый с толку Освальд пытается спастись от гнева Кента, но тот настаивает на поединке и кричит:
Вынимай меч, мошенник! При тебе письма против короля. Ты пособник этой спесивой куклы, строящей козни против своего царственного отца.
Акт II, сцена 2, строки 36—38
[В оригинале: «Ты… выступаешь на стороне этой куклы по имени Тщеславие против ее царственного отца». – Е. К.]
Здесь Кент допускает анахронизм, упоминая пьесы-моралите, которые стали популярными в Западной Европе около 1400 г. Это были аллегории, указывающие путь к Спасению, на котором человек должен преодолеть все внешние трудности и искушения, а также собственную слабость. Абстрактным идеям придавали человеческий облик; одним из пороков было Тщеславие в виде надменной дамы в богатом наряде.
Кент выражает свое презрение Гонерилье, сравнивая ее с порочным Тщеславием, состоящим из дерзости и самолюбия, и усиливает насмешку тем, что это Тщеславие всего лишь персонаж кукольного театра.
«Ижица, лишняя буква в азбуке!»
Шум, поднятый разгневанным Кентом и испуганным Освальдом, привлекает герцога Корнуэлльского, Регану и Глостера, которые требуют объяснить, в чем дело. Освальд пытается что-то сказать, но Кент снова обрывает его и кричит:
Ах ты, ижица, лишняя буква в азбуке!
Акт II, сцена 2, строка 65
[В оригинале: «Ты – шлюхин сын, ты – никому не нужная буква «зет»!»]
Зет – последняя буква алфавита, которую в Соединенных Штатах называют «зи». В греческом алфавите это уважаемая и широко использующаяся буква (которая там называется «дзета»; именно от этого корня и образовано слово «зет»). Однако в собственно латинском алфавите она отсутствовала. Также как и «экс» (греческая «кси»), она появилась намного позже, ее писали только в словах греческого происхождения.
Буква «z» до сих пор последняя буква латинского алфавита, которой пользуются в сегодняшней Англии, ее применяют куда менее часто, чем другие (за исключением ее спутника «х»). Поскольку буква «зет» присутствует только в очень замысловатых словах, не входивших в словарь простого человека, она кажется ненужной.
Кстати, слово «whoreson», во времена Шекспира широко использовавшееся как оскорбление, представляет собой сокращенное son of a whore – то есть сын шлюхи, он же незаконнорожденный (бастард).
«В Саремском поле…»
Когда Освальд только свысока улыбается в ответ, вышедший из себя Кент говорит:
Какой тут смех? Шут, что ли, я тебе?
Попался б ты мне, гусь, в Саремском поле,
Летел бы до Камлота гогоча.
Акт II, сцена 2, строки 84—86
Какой метафорический смысл заключен в словесном выпаде, неясно, однако елизаветинской публике он наверняка был понятен. Ответ следует искать в истории кельтов.
Саремское поле [в оригинале – Саремская пустошь. – Е. К.] – область в 75 милях (120 км) к западу от Лондона и в 40 милях (64 км) к югу от Глостера; они названы по имени города Сарема (который во времена римского владычества назывался Сарбиодонум), находящегося на их южной оконечности. Этот город обычно называют Старым Саремом, поскольку от него остались одни руины; его заменил город, построенный в XIII в. в 2 милях (3,2 км) к югу и получивший название Новый Сарем. Сейчас этот город более известен как Солсбери, а Саремская пустошь ныне называется Солсберийской.
Камлот (точнее, Камелот) – легендарная столица короля Артура, поэтому она также ассоциируется с кельтской Британией. Точное расположение города (или крепости) Камелот неизвестно, однако можно сделать вывод, что он находился в юго-западной части Англии, неподалеку от Солсберийских пустошей.
«Неуч и хвастун!»
Гнев заставляет Кента забыть о вежливости, и в конце концов он оскорбляет не слишком терпеливого герцога Корнуэлльского. Приносят колодки и надевают их Кенту на запястья и лодыжки. Это считалось позорным наказанием, его использовали только для простолюдинов. Таким образом, намеренно оскорбляли и короля Лира, слугой которого был Кент.
Приказав принести колодки, Корнуэлл говорит Кенту:
Подать сюда колодки!
Ты посидишь в них, неуч и хвастун!
Я проучу тебя!
Акт II, сцена 2, строки 20—22
[В оригинале: «Ты – упрямый старый плут, преподобный хвастун». – Е. К.]
Здесь, как и в паре других мест, содержится намек на преклонный возраст Кента. Однако, когда переодетый Кент впервые предстает перед Лиром, на вопрос о своем возрасте он отвечает:
Я не так молод, чтобы полюбить женщину за ее пение, и не так стар, чтобы сходить по ней с ума без всякой причины. Сорок восемь лет жизни за спиной у меня.
Акт I, сцена 4, строки 38—40
В наше время сорок восемь лет – еще не старость[1 - Так уж получилось, что во время работы над этой книгой автору тоже исполнилось сорок восемь лет, однако он не считает себя дряхлым стариком, к которому следует относиться с уважением, но в то же время немного свысока. (Примеч. авт.)]. Однако в эпоху Шекспира продолжительность жизни была намного меньше, а питание и медицинское обслуживание сильно уступали современным. Те, кого мы сейчас называем людьми зрелого возраста, во времена Шекспира находились в гораздо худшей физической форме (конечно, не все поголовно) и по меркам того времени считались стариками.
Расхождение в прежней и нынешней оценке возраста героев проявляется во многих пьесах Шекспира.
«Бедный Том…»
Но Эдгару, законному сыну Глостера, приходится еще хуже, чем Кенту. Его объявили вне закона; любой может убить его без суда и следствия; кроме того, его ищут. Он вынужден изменить облик (по крайней мере, пока не прекратят поиски). Эдгару приходит в голову мысль притвориться ненормальным, в сельской местности времен Шекспира таких людей было очень много. Он говорит:
Я возьму пример
С бродяг и полоумных из Бедлама.
Акт II, сцена 3, строки 13—14
[В оригинале: «Страна дает мне право следовать примеру бедламских попрошаек». – Е. К.]
«Полоумный из Бедлама» – это неопасный сумасшедший или человек с несколько поврежденной психикой, которого не держали в больнице. Однако своего места в обществе он найти не мог, а потому был вынужден просить милостыню.
Конечно, личина страшная и унизительная, но едва ли кому-то придет в голову искать за ней молодого аристократа. (Кроме того, это давало Шекспиру возможность усилить напряжение нескольких предстоящих сцен и более выпукло изобразить характеры героев.) Во всяком случае, внешность нищего из Бедлама позволит Эдгару выжить; сохрани он свой облик, его ожидала бы скорая и неизбежная смерть.
Эдгар с горечью начинает осваивать новую роль и произносит в подражание нищим несколько жалобных просьб подать на пропитание:
«Несчастный Том» еще ведь значит что-то,
А я, Эдгар, не значу ничего.
Акт II, сцена 3, строки 20—21
«Несчастный Том» [в оригинале: «Бедный Том, несчастный Турлигод». —Е. К.] — общеупотребительная замена выражения «Том из Бедлама»; так обычно называли нищих. «Турлигод» – возможно, пример невнятицы, которую произносили бедняги с поврежденными мозгами. Тот, кто притворялся идиотом с целью собрать больше милостыни, перенимал эту манеру.
«Истерика…»
Лир прибывает в замок Глостера (найдя сбежавшую вторую дочь) и сразу замечает своего верного слугу, посаженного в колодки. Явное оскорбление, нанесенное королю в замке, который он считал своим последним убежищем, вызывает у него первые признаки безумия. Лир говорит:
Меня задушит этот приступ боли\
Акт II, сцена 4, строки 56—57
[В оригинале: «Hysterica passio, уймись! Ты гонишь вверх скорбь, хотя твоя стихия ниже». – Е. К.]
Hysterica passio буквально означает «страсть, скрывающаяся в матке». В древности матку ошибочно считали ответственной за неконтролируемые эмоции, то есть истерию. Возможно, такое представление возникло из-за того, что женщины эмоциональнее мужчин; поэтому считалось, что причина истерии кроется в каком-то специфически женском органе.
Лир, теряющий над собой контроль, считает, что какой-то внутренний орган (матка (так у Азимова) поднимается вверх и пытается овладеть его мозгом.
Дальнейшие события только подливают масла в огонь. Лиру с трудом удается добиться встречи с Реганой. Когда дочь приходит, Лир ищет у нее защиты, но дочь холодно отвечает, что она поддерживает Гонерилью.
